Андрей Посняков 
Новая Орда

Ватага – 3

«Андрей Посняков Новая Орда»: Эксмо; Москва; 2013
ISBN 978-5-699-62901-5
Аннотация

Продолжение знаменитого цикла «Ватага»! Наш современник, частный предприниматель Егор Вожников, угодивший в начало пятнадцатого века, уже много чего добился – княжество, красавица жена и далекоидущие планы. Правда, на пути Егора стоит коварная Орда, где старый эмир Едигей – давний враг Руси – по-прежнему сажает на трон угодных ему ханов. Однако претендентов на ордынский престол хватает: все чингизиды, сыновья Тохтамыша, искренне ненавидящие друг друга. Больше всего шансов у царевича Джелал-ад-Дина, который в союзе с Великим князем Литовским Витовтом успешно выбил Едигея из Крыма. Именно Джелал-ад-Дин может возродить былую мощь Великого ханства, и тогда кривая ордынская сабля вновь зависнет над русскими землями. А пока у татар – распря, и князь Егор понимает, что другого шанса подчинить себе Орду может и не оказаться…

Андрей Посняков Новая Орда

Глава 1
Две пары в сапоге

Осень нынче выдалась слякотной, холодной – с конца сентября нескончаемой пеленой шли дожди, а на Покров даже выпал со всей щедростью снег, правда, не здесь, на границе Верховских земель, что по реке Оке, а севернее, к Твери ближе. Полежал, побелел, да вскорости весь растаял, и теперь, в середине ноября, погода установилась теплая, причем даже не особенно влажная – сквозь разрывы жемчужно-белесых облаков то тут, то там проглядывало лазоревыми заплатками небо. Блестело и солнышко, не все дни, конечно, но выходило, вырывалось из облачного плена, улыбалось радостно, словно наверстывая упущенное за длинную и хмурую осень.
– Ох ты, Господи, чай, весна! – прищурившись от попавшего в глаз озорного луча, сдвинул на затылок шапку кудлатобородый широконосый мужик лет тридцати – в справном кафтане доброго немецкого сукна, какое опытный глаз ни за что не перепутает с местным, в юфтевых, испачканных в бурой болотной грязи сапогах, при висевшей на широком поясе сабле.
Мужик стоял, упираясь рукой в могучий ствол дуба, выросшего на небольшом холме, и старательно всматривался вдаль, словно бы поджидал кого-то. Рядом, у дуба, на небольшой, уже успевшей порасти свежей зеленой травкой поляне, паслись две стреноженные лошади, одна – с черной мохнатой гривой, другая – куда более изящная и, судя по виду, никогда не ходившая под ярмом. Боевой скакун, еще бы!
Хозяин скакуна – молодой статный красавец с чувственными, чуть скривленными будто в вечной насмешке губами и тоненькими усиками с ухмылкой покосился на своего напарника, или – вернее сказать – слугу:
– Весна? Ты так любишь весну, Оженя?
Мужик неожиданно озадачился:
– Да не так чтоб уж очень, господине Яндыз. Однако ж дед-то мой крестьянствовал, это потом уж батюшка в вои попал, а я уж совсем в люди выбился…
– Хм… в люди… – тонкоусый прищурил левый глаз. – Неужели?
– А так и есть! – Судя по всему, Оженя убежденно стоял на своем, да и разговор этот меж этими двумя не впервые уже заводился, все больше – Оженей, а Яндызу было приятно, хоть и насмешник, а все ж…
– Так и есть! – Повторив, напарник-слуга пригладил растрепавшуюся бороду, ловко прикрыв рукой скользнувшую улыбку – о, он-то знал, что господину эта беседа – заместо меда. – Так и есть! Был – никто и звать никак, а ныне – при самом царевиче состою! Шутка ли?
Белолицый красавчик расхохотался и хлопнул напарника по плечу:
– Хитер ты, оглан, хитер!
Оженя ухмыльнулся:
– Чего ж хитер-то? Все, господине, знают, что ты – самого Тохтамыша-царя сын, пусть и не старший… пусть и при Москве, при Василии-князе… пока…
Пока, пока…
Верно сказал, гяур, собака! И верный слуга – преданный, хоть и урус, да таких еще поискать. Эх, Оженя, до чего ж ты прав-то, до чего прав! Знает, иблис, чем уесть… и как о старом думать заставить… и о новом мечтать!
Качнув головой, Яндыз нервно сплюнул: все так и есть, чего уж. Он, чингизид, сын самого Тохтамыша, нынче вот – в служилых человечках у князька московского! Докатился, позор-то какой! А куда было деваться, ежели такая резня пошла – еле ушел, еле ускакал от братца двоюродного Булата, не предупредила бы верная нянька, так и не было б уж давно в живых царевича! Спасся тогда, повезло, а вот нянька… Ее отрезанную голову прислали беглому чингизиду с нарочным – намек яснее ясного. Ах, Булат, Булат, братец… Ничего, у покойного батюшки Тохтамыша – да будет ему вечная жизнь на небесах – сыновей много осталось, а Булат – не самый удачливый хан. Ну и что, что на престол Орды уселся? Сел, да не сам, старый эмир Едигей посадил – лиса та еще и шакал, каких мало! Захочет – другого хана посадит… ежели до него самого другой братец – Джелал-ад-Дин (змей ядовитейший!) прежде не доберется, – а дело, по слухам, к тому идет. А еще хитрый волчина Керимбердей – тоже брат – в Кафе прячется. Видать, и он что-то замышляет, а как же – всей Великой Ордой повелевать кому ж неохота? Вот и Яндызу – охота, а как же, разве ж он не чингизид? Ничего, посмотрим еще, чья возьмет да как кости судьбы лягут – московский князь, конечно, нищий (после того как его какой-то лесной ватажник-атаман потрепал), но войско у него есть, а раз есть войско…
– Господине! – Оженя встрепенулся, посмотрев сквозь голые кусты на черневшую узкой грязной лентой дорогу. – Кажись, едет кто-то… вона, за вербами.
– Не «кажись», а едет. – Щурясь от вновь вышедшего из-за синей тучи солнца, царевич прикрыл глаза рукой. – Не слышишь, что ли, как грязь под копытами чавкает?
Слуга поспешно согласился:
– И правда. А вон и всадник… Ага – один… Послать воинов, господин?
Яндыз резко мотнул головой:
– Нет! Я встречу его один…
– Но…
– Коня мне, и живо!
Махнув рукой, Оженя со всей поспешностью бросился исполнять приказание, знал – царевич в гневе может и плеткой по спине приласкать, с него станется.
Миг, и Яндыз, подгоняя коня, уже мчался к дороге. Молодой, красивый, в легкой походной кольчужице с небольшим серебристым зерцалом, он сидел в седле, как влитой… еще бы. На кольцах кольчуги, на усыпавших рукоять тяжелой боевой сабли камнях-самоцветах играло солнце. Не сбавляя хода, царевич перемахнул широкой овраг и оказался у самой дороги, однако дальше уже не поехал, осадив коня сразу за вербами. Остановился, подбоченился гордо – не дело чингизида к кому-то там спешить, пусть тот, кому надо, сам с подобающей честью подъедет! Ну да, сам… а как же?
Думая так, лукавил молодой царевич Яндыз, сам перед собой лукавил – как раз именно ему-то больше всего этот вот всадник, неприметный такой человечишка, и нужен был в первую голову! Именно ему, Яндызу – не Василию-князю. Впрочем, и Василию – нужен, но… У царевича насчет своей московской службы имелось собственное, в корне отличное от княжьего, мнение, о котором Яндыз, впрочем, предпочитал благоразумно помалкивать, ибо, кроме броской внешности и отваги, природа наделила его еще и умом.
Юный чингизид не сделал более ни одного движения, просто застыл в седле, словно статуя, а приблизившийся всадник, заметив – попробуй такого не заметь! – сразу же заворотил лошадь к вербам, едва не ухнув в огромную черную лужу, в которой отражалось веселое смеющееся солнце.
– От так осень, ядри ее… – Выругавшись, путник встретился взглядом с Яндызом и, спешившись, поклонился: – Не скажешь ли, батюшка воевода, далеко ль отсель до Смоленска?
Яндыз скривил губы:
– По заполошью – к вечеру будешь…
Царевич нарочно произнес лишь половину тайных слов, наслаждаясь явным замешательством посланца, и, лишь увидев в его глазах явную готовность убежать прочь со всех ног, небрежно добавил:
– Ежели на Соловья-разбойника не нарвешься.
– А Соловушка-то в Смоленске, чай?
– Соловушка-то в Смоленске, а вот ты кто?
Яндыз говорил по-русски чисто и правильно, словно этот язык был для него родным… впрочем, вторым родным – в Орде-то? Запросто!
– А я Кузьма, Якшам Кудяма-гостя приказчик, смоленские Ордынцем кличут.
Все правильно, все без подвоха… вроде бы. Царевич все же окинул подозрительным взглядом округу. И сам себе ухмыльнулся – чего так переживать-то? Какой тут подвох, когда с одной стороны купцы – ордынские гости, а с другой… с другой – под его, Яндыза, командованием нынче три с половиной сотни не самых последних рубак, набранных Василием из Верховских княжеств, где никогда не поймешь, чья земля – то ли русская, то ли литовская, одно слово – пограничье, никакой толком власти нет, и повадки у всех соответствующие. Нет, вообще-то эти парни Яндызу нравились – по сути, он и сам был такой же, как они – изгой, и всего за душой – верный конь да острая сабля. Конкистадор! Воитель!
– Что-то ты припозднился, приказчик Кузьма, – не сходя с коня, покачал головой царевич.
Посланец захлопал глазами и снял порядком замусоленную шапку, кажется, беличью, а может, и из собаки, кто его знает? Вообще Ордынец одет был простенько, неприметненько, как при его делах и положено: армячок, грубого сукна полукафтан, сапоги дегтем – чтоб воду не пропускали – смазаны.
Яндыз не удержался, съязвил, нос поморщив:
– Ну и запах же! Ты, Кузьма, словно бы не в приказчиках – в углежогах. Так что скажешь?
– А… – приказчик опасливо огляделся по сторонам и, никого не заметив, привязал коня к вербе.
– Ты глазами-то не стреляй – я заплачу, как уговаривались. Ну? – сощурив карие глаза, чингизид пытливо взглянул на собеседника.
– Припозднились нынче мы, – поспешно, но как-то издалека начал тот. – Растаяло все, поплыло – дороги нету, вот и пробирались шляхами еле-еле, да чрез болота – по гатям, а гати те…
– Хватит про гати, – не выдержал Яндыз. – Дело говори! Какие с Орды вести?
– Дак я и говорю…
Посланник несколько раз поклонился и дернулся, отчего стал напоминать тряпичную куклу, коей по праздникам тешили народ кощунники-скоморохи, потом шмыгнул носом и, понизив голос, поведал о том, что к каравану уважаемого сарайского купца, работорговца Якшам Кудяма, прибились какие-то непонятные люди, и вовсе ни на каких торговцев непохожие.
– Чем непохожие? – тут же перебил царевич. – Повадками? Одеждой? Обликом?
– Да нет, – Кузьма махнул рукой. – По одежке да облику – татарва и татарва, чего ж…
Тут Яндыз покривился, подумав: а не рубануть ли наглеца саблей? Почему б и нет? Какой от такого малахольного толк? Сколько времени уже говорит – а толком-то еще ничего не сказал… но и не признал в Тохтамышевом сыне татарина – значит, и возможные, подосланные братцем Булатом убийцы не признают… хотя они ведь и просто выспросить могут – кто есть кто при князе московском Василии?
Между тем приказчик, по всей видимости, угадал во взгляде молодого «воеводы» нечто такое, что заставило его наконец говорить внятно и четко:
– Двое их, один – старик в белой чалме, Асраил-хаджи, главный, второй – молодой – Каюм-бек – в помощниках, но тоже по нраву гордый, не купцы оба – точно. С ними слуги – все дюжие молодцы, один к одному, оружны, товаров никаких не везут, и сам господин Якшам Кудям их почитает.
– Та-ак, – выслушав, задумчиво протянул царевич. – И что, больше ты про них ничего такого не знаешь?
– Точно не знаю. – Ордынец неожиданно усмехнулся: – А поразмыслить могу – есть с чего, господине.
– Ну-ка, ну-ка! – Наплевав на весь свой гонор, Яндыз тут же спешился и нетерпеливо потер руки – посланник-то оказался с головой, а ведь этакой тюрей прикидывался. – Говори, с чего там поразмыслить?
– Хозяин мой, Якшам Кудям, путь за Окою-рекой сменил. Раньше все северами ходили, Смоленским шляхом, а теперь, вишь ты, по-иному – на Тракайскую дорогу свернули. Смекай, господине, куда?
– Да в Литву, – нервно усмехнулся «воевода». – Куда еще-то?
– Еще я вызнал – путями разными, – эти двое, Асраил-хаджи с Каюм-беком, богатые подарки с собою везут, да не просто богатые, а… У меня знакомец в Новом Сарае, златокузнец, так он много чего про каменья да золото порассказывал.
– Так что везут-то?
– Шлем с золотой вязью работы изысканной, к нему – доспех наборный, пластинчатый, тоже весь в узорочье – истинно ханский! Такой только одному подарить можно…
– Витовту! – Яндыз зло щелкнул пальцами, что в тишине прозвучало выстрелом из ручницы, согнав усевшихся на вербе ворон.
Лениво захлопав крыльями, серые птицы закружили, закаркали, словно недовольные шумом.
– К Витовту едут – да! – оглянувшись, прошептал посланник. – Мыслю – хан Булат к нему послал или сам Едигей-эмир… Да неважно, кто, важно – зачем?
Царевич удивленно моргнул:
– Вижу, ты и об этом поразмыслить можешь?
– Могу, – быстро кивнул Кузьма. – Да тут и размышлять нечего, ясно все: помощи у Витовта просить эмир хочет. Против Джелал-ад-Дина… Или Керимбердея – все одно. Нету уж у эмира былой силы, а Булат-хан – так, тряпица…
– Вороны… – зримо представив братьев, зашептал Яндыз. – Как же я вас всех ненавижу, как…
Подняв голову, царевич посмотрел в жемчужно-серое небо… и вдруг вздрогнул, отпрянул, едва не упав в грязь. Показалось, будто сквозь облака смотрит на него отрезанная голова старой няньки. Если б не она…
– Вороны! – сплюнув, ощерился Яндыз. – Вороны…
Постоял, поругался и как ни в чем не бывало вновь повернулся к посланнику:
– А что за караван, сколько в нем охраны?
– Больше, чем обычно, – негромко пояснил Ордынец. – Из-за тех двоих. Сотня будет.
Царевич презрительно прищурился и ухмыльнулся:
– Путь ваш мне обскажи обстоятельно – где обычно ночуете, сколько караулов да где…
– Обскажу, господине, что знаю. – Кузьма неожиданно улыбнулся… так, как, наверное, улыбался бы серийный убийца, вонзая нож в сердце очередной жертвы. – К Якшаму-купцу у меня тоже свой счет есть. Ты его не трожь, господине, а? Пусть моим будет.
– Пусть.
Первое желание Яндыза было – убить! О, знал он хорошо обоих, правда, виду не показал – зачем? Асраил-хаджи, Каюм-бек – все с Булатом к власти пришли, он – к большой, они – к той, что поменьше. Асраил – хитер и коварен, Каюм-бек – решителен, храбр… и глуп. Ну зачем сабле мозги? За нее хозяин думать должен. Если б не та задержка на охоте, если б не посланный старой нянькой вестник, вполне возможно, полетела бы с плеч голова несчастливого царевича Яндыза, срубленная острым клинком Каюм-бека! Его воины – отъявленные головорезы, надо принять в расчет… так и сотни Яндыза не в чистом поле найдены! Тем более, их ведь и больше, так что… Убить! Убить! Придушить смрадных гадов, срубить обоим головы, как они ему хотели когда-то… убить… убить… Убить? Нет! Сперва пытать надо! А потом к Василию-князю доставить – вдруг да выйдет что-то в Орде замутить в своих интересах? Вдруг да получится? И тогда он, Яндыз, очень может быть…
О-о-о! Пришпорив коня, чингизид застонал, закусил губу, прогоняя только что взлелеянную самим собою мечту, прогоняя не потому, что мечта эта несбыточная, а лишь по одной причине – не упустить, не сглазить! И тогда да поможет Всевышний!
Воины царевича нагнали купцов быстро – на полном скаку взлетев на вершину поросшего редколесьем холма, Яндыз увидал внизу вереницу серых, приплюснутых жемчужно-свинцовым небом кибиток, перемежавшихся вьючными лошадьми и всадниками в шлемах и с копьями. Белая чалма маячила где-то за первой повозкой… или просто так показалось, ведь с такого расстояния сложно было рассмотреть все подробности, тем более – узнать человека. И все же царевич чувствовал – вот они, оба врага – там! Асраил в белой чалме и – рядом, на вороном коне – Каюм-бек.
Оглянувшись, Яндыз поднял вверх руку в расшитой золотой нитью перчатке:
– Лучники – вперед. Во-он по тому овражку. Как мы подскачем ближе, начинайте метать стрелы. Да! Сначала огонь – из ручниц и гаковниц – по первой телеге. Пусть встанет намертво – ясно?
Кивнув, командир лучников – высокий нескладный парень со сломанным носом и нехорошим взглядом меленьких, глубоко посаженных глаз – молча поворотил коня. Лучники помчались к оврагу, словно стая волков, почуявших добычу, стоившую того, чтоб поскорей вонзить в нее клыки. Проводив воинов взглядом, Яндыз улыбнулся и надвинул пониже шлем, высокий, с золоченой полумаской и стальными полосками вместо кольчужной сетки – бармицы. Обернулся:
– Ну, едем. Оженя, твоя сотня пусть обходит слева. Там болото, похоже. Смотрите, не утоните.
– Ниче! – ухмыльнувшись, кудлатобородый кивнул своим: – За мной, парни.
Еще один отряд помчался к дороге, сливаясь с низким небом, тускло светившимся палевым цветом. Царевич выдержал паузу и, тронув поводья, пустил лошадь по склону холма вниз, чувствуя позади хриплое дыхание коней и лязг доспехов.
Голые ветки ольхи и рябины хлестнули по шлему, зачавкала под копытами не по-ноябрьски сырая земля. Вот и вербы, вот – справа – овраг, а вот и дорога – и последний воз, и воины…
– Ау-у-а-а-а!!! – выхватывая саблю, хрипло закричал Яндыз, кидая коня вперед, на враз ощетинившихся копьями стражей.
Ну, конечно, нападавших уже заметили – трудно было бы не заметить подобное воинство, и опытный в таких делах царевич ничего иного не ждал… Где-то впереди истошно затрубил рог, и тут же, словно в ответ ему, рявкнула небольшая пушчонка – гаковница – с полпуда весом, стрелявшая ядрышками размерами с грецкий орех. Со всех сторон со свистом полетели стрелы.
Дзынь!
Удар вражеской сабли пришелся по шлему Яндыза, но это был первый и последний пропущенный (специально пропущенный!) чингизидом удар – изогнувшись вперед, царевич ловко поразил противника в шею, и тот, обливаясь кровью, повалился с коня в дорожную грязь.
Яндыз тут же взялся за следующего, в глазах зарябило от мельканья клинков, копий, шестоперов и палиц. Ржали кони, хрипели раненые, многие бойцы что-то орали, а кто-то бился молча, стиснув зубы – как сам царевич.
Удар! И выбитая из рук врага сабля, улетев было к небу, уныло шлепнулась в грязь. Бах! Снова рявкнула гаковница… или ручница – пушчонка совсем маленькая, с рук можно стрелять. За то так и названа.
Арьергардный заслон был опрокинут вмиг, видать, не слишком-то умелых воинов туда выставили. Смяв их почти с ходу, дружинники Яндыза бросились дальше, пока не обращая внимания на обоз, и вот тут многим пришлось спешиться – кони вязли в грязи. Бросил коня и царевич – пришлось, что поделать. Снова закипела схватка, а справа, из зарослей, наконец-то послышался дружный вопль – то добрался наконец со своей сотней Оженя.
Караванщики, похоже, не ожидали подобного натиска – кто-то из стражников еще сражался, большинство же купцов и приказчиков бросились на колени:
– Не убивайте! Мы простые купцы. Возьмите все.
Яндыз цинично прищурился – все и возьмем… не сейчас, чуть погодя, когда придет время. Сплюнув, отбросил следовавшему за ним по пятам дюжему парню – оруженосцу – небольшой круглый щит, богато украшенный сверкающими металлическими накладками, наклонился, схватил за ворот первого попавшегося приказчика – совсем юного, трясущегося от страха парня:
– Где ваш хозяин и те, кто с ним?
– Там, – бедолага показал рукой. – Они все там, у первых возов. С ними воины… много.
Яндыз покусал ус, прислушался:
– Уже немного.
Пора было пробираться вперед, к главной цели. Пора!
– Господин!
Царевич обернулся на оклик, сурово глянув на только что подбежавшего молодого воина в заляпанной пятнами грязи кольчуге:
– Чего тебе, Ваньша?
Кажется, так этого парня звали – Ваньша – из сотни лучников. Судя по вспыхнувшим от гордости и счастья глазам – еще бы, сам командир помнил его имя! – именно так.
– Мы в охранении, впереди… Так вот – там, за лесом, чужие вои! Идут сюда, пока не торопятся.
– И много их? – быстро соображая, спросил Яндыз.
Ваньша тряхнул головой:
– Много. Уж по меньшей мере – тысяча!
– Тысяча? Однако.
– Все с копьями, с мечами, в доспехах, со щитами червлеными.
Царевич зло сплюнул:
– Литовцы!
– Оно так, господине.
– А лес-то рядом… Так! Живо трубить отход! Уходим наметом, вкруг того болотца – литовцы туда вряд ли сунутся.
Вот за это Яндыза в отряде уважали! Заносчивый в быту (еще бы, все-таки чингизид!), в боевой обстановке царевич преображался и всегда действовал цинично и хитро, частенько предпочитая лихой атаке засаду, а полному (но по воинской чести) разгрому – поспешное, но тщательно продуманное отступление. Вот и вчера он не зря присматривался к болотцу да посылал по местным деревням своих людей – узнавать гати да броды. Пригодилось!
Гавкнула напоследок ручница. Снова затрубил рог. Прихватив с собой убитых и раненых, четким порядком – один за другим – воины Яндыза убрались с дороги, без остатка растворяясь в диких – вкруг болота – лесах, в которых давно уже присмотрели все удобные тропы.
Были, были, конечно, погибшие, да и раненые имелись – как без этого? Но Яндыз своих людей не бросал – об этом тоже все знали, как и о том, что предательства никогда не прощал, всегда мстил – если уж не удавалось самому переветнику, так его близким.
Погони не было. То ли литовское (а чье же еще-то?) войско, высланное Витовтом для встречи ханских посланцев, еще не успело до них дойти, а скорее всего, литовские воеводы просто плохо знали здешние места и соваться в болота не решились. Да и к чему? Караванщиков разгромили – да и черт с ними, главные-то люди – целы!
– И-и-и, шайтан! – не выдержав, выругался царевич.
Жаль, конечно, что не удалось поквитаться с давними недругами, однако ж – и пес пока что с ними. Главное-то вызнали, есть о чем доложить Василию-князю – Булат-хан с Едигеем-эмиром посланников к Витовту заслали! Зачем – даже соглядатаю Кузьме Ордынцу ясно – помощи просить в замятне. Против Джелал-ад-Дина, Керимбердея и прочих.

– А вдруг Едигей вновь на Москву пойдет? Что тогда скажете?
Князь московский Василий Дмитриевич, сутулый, не старый еще мужчина с темной бородой и неприветливым взглядом, прихрамывая (по осени всегда сильно суставы болели, особенно – в этакую вот сырую непогодь), уселся в высокое резное кресло и, бросив посох проворно подбежавшему слуге, недовольно взглянул на толпившихся вокруг бояр и дьяков.
– Так, княже, на Москву-то Едигей и без Витовта может, было уж так недавно.
Князь скривился, услыхав бодрый молодецкий голос молодого боярина Ивана Хряжского. Нет, ну всем пригож боярин – и роду знатного, и верен, и статен, силен – вот только глуп изрядно, и все свои глупости любит первым же изрекать – умом хвастается! Мол, все вы тут, князья-бояре, молчите, а я… Так кто тут самый умный? А кто говорит, кто голос подал.
– Не может он без Витовта, Ваня, – поморщившись от боли в ногах, терпеливо пояснил Василий не столько для тупого боярина, сколько для всех остальных, внимательно ловивших сейчас каждое княжье слово. – Раньше мог, а теперь – нет. Желальдин там у него, Керимбердей и прочие Тохтамышевы дети. Все власти хотят, ордынского трона ищут. Того и гляди – сам Едигей и поставленник его, Булат, на престоле не удержатся. Одначе ж… – Чуть помолчав, князь задумчиво сдвинул кустистые брови: – Одначе ж на Москву – ежели с Витовтом сговорятся – пойти могут. Победный поход силу власти в несколько раз увеличивает, о том еще древние знали. Ась?
Приставив руку к уху, Василий с прищуром посмотрел на бояр – мол, чего это тут я один говорю, а вы отмалчиваетесь? Что за совет такой? Нехорошо, непорядок.
– То верно ты молвишь, пресветлый княже, – отозвался за всех «дубинушка» Иван Хряжский. – Тогда и нам надобно войско собрать да накрепко границы сторожить.
– Да ведь собирается уже войско, – презрительно покосившись на молодого боярина, негромко произнес воевода – сорокалетний князь Можайский. – Ты ж, княже Василий Дмитриевич, сам указание давал. Теперя вижу – поступил мудро.
Василий спрятал усмешку – польстил, польстил воевода, ну да ладно, как государю без лести подданных его? Тогда он как и не государь вовсе, ежели не боятся, не трепещут, не льстят. Пусть. В меру только. А войско московский князь и в самом деле приказал потихонечку собирать, после того письма наглого, писанного самозваным заозерским князьком Егоркой… Мхх!!! Вот-то гад еще! Прошлолетось Москву, собачина, взял да разграбил – хитрова-а-ан, да и людишек воинских – ватажников клятых – у него полно. Хорошо, хоть сам князь упасся, Бог миловал, а вот супругу, Софьюшку, в монастырь Вознесенский подстригли, инокиня теперь. На Москве монастырь-то, рядом, одначе – близок локоть, да не укусишь, обратного – в мир – ходу нет. Да и нужен ли, ход-то? Софья, конечно, супругой была неплохой, да уж больно горда, обидчива, властна! Сама хотела заместо князя править, помыкать мужем – потому-то Василий, честно сказать, не сильно-то по ней и печалился, тем более – жениться замыслил – а что? Раз уж теперь холостой! Смотрины назначить, невест… он ведь еще крепок, вот только суставы, ноги… Ну да с хворью лекари справятся, а жену молодую иметь – ух! – кому ж не любо? Только что вот тестюшка-то бывший – Витовт – обидится, уже обиделся, да покуда с немцами орденскими у него дела были. А теперь вот – еще и ордынцы послов шлют. И этот еще, заозерский выскочка, письмишко наглое прислал…
Василий закрыл глаза, припоминая. Предлагал князек Заозерский (хоть и князек, да силен, силен, собака!) на Орду походом ратным вместе пойти, мол, тогда и ему победа легче достанется, и князю московскому доля серебра, у басурман взятого, прежний достаток вернет.
Великий князь еще тогда подумал, если победят – будет в ханах… ну, не друг, а не враг хотя бы, а если разгромят – одной головной болью меньше. Всегда можно сказать, дескать, Егорка этот сам против моей воли в набег пошел. Хотел, собирался было уже часть войска Орду пограбить отправить, и отправил бы, коли не явился бы вчера с докладом татарский царевич Яндыз, посланный с отрядом своим границу литовскую караулить.
Нынче ж, на совет, великий князь московский Яндыза-царевича не позвал – пусть, мол, отдыхает с дороги. А и нечего ему на совете делать – хоть и хороший воин, и верен вроде бы, а все ж – горд несусветно, и – это уж точно! – себя куда выше Василия-князя считает. Чингизид потому что! Укоротить бы рога… да пока рано – кто знает, как там, в Орде, сложится? А теперь… теперь-то что? Отправлять войско – не отправлять? Никто не подскажет, про все самому думать нужно. Эх, была бы Софья, она б… Тьфу ты, вот ведь вспомнил, м-да-а-а…
Задумчиво забарабанив пальцами по резному подлокотнику кресла, князь снова посмотрел на бояр:
– Ну? Чего еще скажете?
– Молиться надо, княже! – вышел вперед духовник, отец Варсонофий, росточка небольшого, но с брюшком, с бородой рыжеватой, окладистой.
Светлые глаза священника смотрели весело, круглое лицо прямо-таки лучилось здоровьем и какой-то внутренней радостью, которой хотелось поделиться со всеми. Василию подобные люди не нравились, но Варсонофий умел хорошо сглаживать грусть да хандру (жениться на молодой – это его идея!), к тому же был довольно умен и умел ум свой почем зря не выпячивать.
– Молиться, а уж потом думать.
Это он правильно сказал – мысленно согласился князь. Молиться… отослать всех, подумать сначала самому, со всеми – будто бы невзначай – посоветоваться, а уж опосля… опосля видно будет.
Василий осторожно – не пронзила бы боль! – поднялся на ноги:
– Верно, молиться пойду. В домовую церкву. И вы – молитеся, а завтрева… завтрева встретимся.
Приглашенные с поклонами удалились, а князь снова опустился в кресло. Выпил принесенную слугой корчагу сбитня, ухмыльнулся, махнул рукою духовнику – садись, мол, рядом, на лавку.
– От посольства того всякое может быть, – дождавшись вопросительного взгляда, тихо промолвил святой отец. – О чем они там с тестюшкой твоим бывшим договорятся – не знаем. Может, и о Москве, а может – об ордынских делах только. Всяко может быть, однако ж Егория-князя прыткого неплохо было б от границ наших убрать.
– О! – князь Василий обрадованно потер руки. – И я про то ж мыслю. Но… как войско-то дать? Вдруг Витовт… Ты-то что скажешь?
– Егория с войском его убирать надо – тут и спору нет, – с неожиданной твердостью заявил духовник. – Ладно, сидел бы в глуши своей, Заозерье, так он же и в наши земли подлез, и с Борисовичами, князьями нижегородскими – теми еще вражинами – задружился, и в Новгороде – донесли – палаты себе прикупил. Это плохо, что в Новгороде.
– Знамо, что плохо, – кивнув, зло бросил государь. – Ух, худые мужики-вечники. Я б вас… Места б мокрого не осталось.
Отец Варсонофий мягко улыбнулся:
– Силы надо копить, княже. Даст Бог, дойдет очередь и до Новгорода. А Егория – услать.
– Но! – Князь приподнялся в кресле, передав выпитую чашу слуге, тотчас же бесшумно исчезнувшему за покрытой дивным узорочьем дверью. – Егорка-то может на Орду и убоятися пойти без нашей-то подмоги! Недаром ведь просил. Хитер, хитер…
– Не так он хитер, как жена его, Ленка, – заметил святой отец. – Она, змея, его во всем настропаливает – и против Нифонта-князя покойного, коего, говорят, по ее приказанию и убили… и против тебя, княже! Как есть – змея.
Василий покивал и вдруг улыбнулся:
– Змея-то змея, однако ж и Нифонт тут виноват – это ж он ее в Орду продал, к трону заозерскому путь себе расчищал. Расчистил на свою голову… тьфу! А Егорка этот… Не побоялся обесчещенную девку в жены себя взять! Взял… и кто теперь хоть слово ему скажет? Когда за спиной силища воинская да струги, ушкуи, ладьи? Да хлыновцы-разбойники – они ж ему благоволят, верят…
– Вот и нужно, княже, такую занозу отсюда убрать… пусть даже на время.
– Понимаю, что нужно! – князь прихлопнул рукой. – Но – войско?
– Войска, мыслю так – с Егорием не посылать… большого. Уж больно опасно!
– Так он же не пойдет!
– А если – с посольством? Мол, поглядим сначала, что там, да как, в Орде, а уж потом…
– Он может и с посольством не поехать, – нахмурился Василий. – Хитрый. Просто верного человека пошлет, как и я б на его месте сделал.
Отец Варсонофий пригладил бороду и, перекрестясь на висевшую в углу икону Георгия Победоносца, негромко предложил:
– А мы к нему сперва своего человека пошлем – со всеми нашими предложениями… и дружиной. Яндыза!
– Хоп! – Великий князь удивленно всплеснул руками, чуть помолчал и… громко рассмеялся: довольно, радостно, с облегчением, как человек, только что решивший важную и непростую проблему. – Да! Яндыз! А пусть-ка послужит. Это парень мертвого уговорит, тем более, Егорку-то и уговаривать долго не надо.

Покуда на Москве князь Василий Дмитриевич держал совет с отцом Варсонофием, куда как севернее, в Господине Великом Новгороде, некоторые времени тоже зря не теряли – дрались! Все как обычно зачиналось – пришли парни-артельщики с вымола в корчму, неприметненькую, на Заболотной улочке Плотницкого конца, уселись, закуски не дожидаясь, хлобыстнули с устатку корчагу перевара – зараз, крякнули, по сторонам поглазели. Один – здоровущий парняга с руками, что грабли, возьми да спроси:
– А кому б нам, робяты, морду седни набить? Может, немцам?
И кивнул на гостей со двора Готского – с бритыми лицами, в платьях приметных, в кафтанчиках бархатных, темных, в плащах, теплым мехом подбитых. Сидели гости чинно – потягивали себе пивко да о чем-то неспешно сговаривались – и чего им на своем дворе не сиделось? Скучно, наверное, стало – каждый-то день одни и те же рожи видеть, вот и пошли, прогулялись, да завернули в корчму – а там артельщики: лодочники, перевозчики, рыбаки.
Морды вот вознамерились бить. Немцам. Оглоедина вроде б и спросил-то шутя, ан нет – другой отозвался на полном серьезе:
– Немцев вчерась угощали. Неможно ж каждый-то день.
– А кого другого-то? – осмотревшись, резонно возразил оглоед. – Хозяину только рази начистить рыло? Эй! Корчма! Чего пиво теплое?
– Уймись, Лутонюшко, – сосед положил орясине руку на плечо. – То не пиво, сбитень слуга корчемный принес – я просил.
– Ну, сбитень так сбитень, – Лутоня покладисто согласился, отпил… и, скривившись, заорал еще громче: – Эй, корчма! Пошто сбитень холодный принес? Совсем нас не уважает, а, парни? И не идет, вот ведь, голова коровья, небось где-то спрятался. А мы поищем! Ишь ты, чего удумал – пивом те… холодным сбитнем честных людей угощать! Да ладно бы кого пришлых, так ведь своих, новгородских.
Тут совсем бы плохо пришлось и самому корчемщику, и слугам его, а возможно, и самим драчунам-артельщикам – вдруг бы корчемные успели своих, уличанских, на помощь позвать или, пуще того, стражу кликнуть? Никому б хорошо не было, да вот Бог нынче миловал – других гостюшек в корчму заслал. Скрипнула дверь, отворилася – и завалило с улицы с полдюжины молодых мужиков, по виду – не из слабых. Вот то и славно!
Лутоня плечами повел, потер руки:
– А ну-кось! Это кто еще у нас тут шастает? Откель? – Ухмыльнулся, подмигнул своим: – Пойду, познакомлюсь.
Артельщики переглянулись и дружно кивнули – а чего ж? Теперь уж есть кому бока намять – парни не хилые, за себя постоять могут…
– Ты, Лутоша, пасись – вдруг да у них ножи?
Детинушка отмахнулся:
– Чай, и у нас кистеньки найдутся.
Новоявленные гости между тем подозвали корчемного слугу, заказав для начала кувшин стоялого медку и пирогов с сигом… отчего подошедший Лутоня аж затрясся!
– Стоялые меды заказываем, тли? На нашем конце, ни с кем не деляся?
– Отвянь! – не оборачиваясь, рыкнул один из чужих.
И обрадованный Лутоня поспешно зарядил ему в ухо! С размаху, красиво так… получилось бы, кабы чужак ловко этак не увернулся… да еще засадил в ответ оглоеду в скулу, отчего детинушка – уж на что силен! – на ногах не устоял, да так и сел на пол и, хлопнув глазами, жалобно протянул:
– Наших бьют, робяты-ы-ы-ы…
«Робяты» подскочили тут же, но и чужаки оказались не лыком шиты – живо повытаскивали ножи, а кто-то – и сабельку.
– Ух, тля! – вскочив на ноги, огорченно прорычал Лутоня. – Сабли у вас? Ножики? Ну-ну…
Не успели оглянуться, а оглоед уже хватанул ручищами скамью, единым махом сбив сидевших на ней до того людишек – немецких купцов. Схватил, махнул, напрочь сбивая стоявшую на столе посуду:
– Ужо я вас угощу!
Сверкнул клинок. Ударился в стену нож.
– Пусть скамью бросит! – резко предложил тот, что с саблей. – Тогда по-честному драться будем – на кулачках.
– На кулачках так на кулачках, – довольно загалдели артельщики. – Лутоха, бросай скамеечку.
И пошла потеха. Один другому – в ухо – ввух!!! Аж звенит! В ответ – по скуле, да по печени – ух и круто, да и больновато же. А в углу еще парочка образовалась – кулачищами машут, как мельницы, один другого мутузит – любо-весело посмотреть! Зрителей – услыхавши про драку – в корчемку много понабежало, вдоль стеночки вставши, пересмеивались, а купцы немецкие ставки делали – один на Лутоху два серебряных гроша поставил, а другой – целый гульден.
Соперник Лутохин тот гулдьден углядел, ухмыльнулся:
– Ого, паря, как тебя ценят! Н-на, лови плюху!
И ударил – с ноги, в подбородок – получай! Лутоня так плечищами в стену и въехал, закачал головой, словно оглоушенный бык. Но тут же оправился да ка-ак двинул неосторожно приблизившемуся обидчику в ухо – тот так с ног и полетел, аж к двери, едва на улицу не выкатился, да какой-то только что вошедший господин удержал его на пороге. Молодой такой парень, высокий, приятный лицом, со светло-русой шевелюрой, еще и усики, и бородка, на ганзейский манер стриженная… немец, что ль?
– Здорово, парни!
Не, не немец – ишь как выкрикнул, да так глазищами серо-стальными зыркнул, что даже драчуны обернулись, подумали, будто посадниковы люди пришли перцу задать. Не, не посадниковы… Однако ж чужаки вмиг вдоль стеночки выстроились, зарделись, ровно девицы красные…
– Мы тут это… пива зашли попить, господине.
– Попили? – Невозмутимо поставив скамейку к столу, незнакомец (а кому, судя по всему – и очень даже знакомец!) уселся и вытянул ноги, обутые в дорогущие, из тонкой телячьей кожи сапоги. – Ну, попили – и проваливайте. Чего встали? Проветритесь, а завтра с утра – ко мне на беседу.
– Но, господине…
– Пшли!
Чужаки – а как только что хлестко дрались! – словно побитые собаки, поджав хвосты, покинули питейное заведение.
– Ах ты ж, рыло! – пришел в себя Лутоха. – Ты што ж это деешь-то?
Подбежав к незнакомцу, детинушка махнул кулачищем… и едва не упал – вроде бы ничего сидевший на лавке молодой человек и не сделал, так, чуть шевельнулся, а увесистый Лутонин кулак просвистел мимо.
Оглоед ударил еще раз – и снова мимо, а потом… Потом незнакомец чуть привстал и – всего два удара, быстрых, точных, практически без замаха: один в печень, другой – в переносицу. И все! Сомлел боец Лутоша – растянулся на грязном полу, раскинул руки.
– Господине, – нервозно переглянулись артельщики. – Кабы не зашиб ты его, дурачину.
– Да не зашиб, поживет еще. На улицу его вытащите, пущай там посидит, воздухом чистым подышит.
Одежда – вот что смутило артельщиков. Одет-то был незнакомец как настоящий князь: полукафтанец лазоревый с поясом златым, поверх него – кафтан длинный, узорчатый, распашной… а еще браслеты да кольца, да на груди – золотая цепь, и шапка соболья, и… Князь, как есть – князь. Или богатый боярин – не местный, местных-то все знали, но…
– Ой, господине! – ушлый приземистый мужичок – корчемщик – опомнился первым. Подбежал, с поклоном чарочку меду стоялого на серебряном подносе принес. – Угощайся да зла на наших робят не держи! Спросить дозволишь ли?
– Спрашивай, – хлобыстнув чарку, милостиво махнул рукой гость.
– Не ты ли бывшее Амосовское подворье купил? Тех самых купчин, что в Холмогоры перебрались?
Незнакомец поставил чарку на поднос:
– Ну, я купил, а что?
– Господи… – корчемщик поспешно перекрестился. – Так ты, выходит, князь?
– Выходит – князь, – усмехнулся молодой человек. – Князь Георгий Заозерский, можно попросту – Егор.
– Ой, господине-е-е! – ушлый хозяин заведения засуетился. – Гость-то, гость-то какой! Эй, слуги, а ну, давай столы… Вот сюда, сюда пожалуй, уж ты, князюшка, моей едой не побрезгуй – от чистого сердца ведь. От чистого сердца.
– Не, есть не буду – сыт, – подергал бородку Егор. – А вот еще одну чарку, пожалуй, выпью, коли нальешь. Да пойду – с ватажниками своими разобраться, который раз уже драки устраивают – посадниковы люди мне все время жалуются. Эх!
Корчемщик с поклоном подал еще одну чарку, которую заозерский князь тут же и опрокинул – а чего время зазря терять?
– Ваше здоровье, люди да гости новгородские!
– И тебе, княже, всего.
Все посетители дружно поклонились в пояс, а заглянувший с улицы Лутоня, уже успевший благополучно прийти в себя, пал на колени:
– Уж извиняй, княже. Да и людишек своих не ругай особо – то не они драку затеяли, мы.
– Разберусь, – махнув на прощание рукой, князь Егор покинул корчму – на улице верные слуги уже держали наготове коня, ватажники же, потупясь, стояли поодаль, переминаясь в грязи.
– Ужо я вам! – погрозив им плетью, молодой человек стегнул коня и, в сопровождении вооруженной саблями и короткими копьями свиты, поскакал к Великому мосту через Волхов. Там, в Детинце, ждал его для важной беседы сам новгородский «владыко» – архиепископ Симеон, кстати, добрый знакомец супруги Егора заозерской княжны Елены, терпеливо дожидавшейся мужа в недавно приобретенных хоромах.

Жена и встретила Егора уже поздним вечером – усталого и немножко пьяного, а потому – веселого. Встретила, как полагается – услыхав во дворе топот копыт, выглянула в оконце, выскочила на крыльцо высокое, поклонилась мужу – по новгородским понятиям, как всякая добрая жонка:
– Ой, явился наконец, сокол мой ясный. Уж все глаза проглядела.
Князь улыбнулся, обнял супругу, поцеловал:
– Хоть кто-то здесь рад меня видеть.
Так, обнявшись, вдвоем, и поднялись по крыльцу, благо ступени были широкие. Купчины Амосовы, у которых Егор по совету своей многомудрой супружницы купил усадебку, недаром считались богатейшими из богатейших и мало в чем себе отказывали – вот и хоромины выстроили изрядные – в шесть срубов, с горницами, со светлицами, с сенями, с «белыми» – с ордынскими поливными изразцами – печами. Амосовы были хорошими хозяевами: окромя хором, на усадьбе еще имелись различного рода мастерские, кузница, особая изба для гостей, несколько изб для воинов, конюшня, две бани и еще много всяких амбаров и хозпостроек. Да! Еще и мощный тын, и ворота с башней, и мощенный дубовыми плашками двор.
Все это хозяйство княжна Елена с удовольствием обустраивала, однако ж и свое родное Заозерье не забывала – любила. Вот, с неделю назад целый обоз туда отправила и теперь переживала – добрались ли? Эко, когда отправляла – морозец стоял, снег сугробами, а ныне что – снова весна-красна?
– Ты у меня сама, как весна! – улыбнулся Егор, разлегшись на ложе.
Кафтаны он давно уже скинул, остался в одной рубахе, с удовольствиям отдаваясь доброму домашнему жару – Елена сырости не любила и велела протопить печи.
– Велишь ли, госпожа, свечей зажечь побольше? – заглянув в дверь, почтительно осведомился мальчишка-слуга, невзначай купленный княгинюшкой на торжище за синеглазость и внешнюю похожесть на херувима, про которых ей как-то рассказывал все тот же отец Симеон.
Елена махнула рукой:
– Зажигай. И скажи там, чтоб стол в горнице накрывали… Пора уж.
Проводив взглядом слугу, княжна повернулась к мужу:
– Пока тебя не было – малец прибегал от князя московского посланника, Яндыза.
– Яндыз? – князь помотал головой. – Имя какое странное. Где-то я его уже слышал.
– Еще б не слышал! Тохтамышев сын, московским государем пригретый. Да пес с ним, завтра примем. – Хохотнув, Елена взяла ладонь мужа в свою, заглянула в глаза лукаво: – А помнишь, милый, ты обещал, что сегодня мы с тобой вдвоем трапезничаем… только ты и я…
– Ты и я… – тихо повторил Егор. – А ну-ка, погляди, что мне в глаз попало? Соринка, кажись…
– Где?
В домашнем приталенном платье темно-голубого бархата, с изящной золотой цепочкою на груди, Елена смотрелась сейчас истинной королевой: юная – чуть больше девятнадцати лет – длинноногая, стройная, с густыми золотистыми волосами, словно залитыми летним искрящимся солнцем… пухлые розовые губки, зубы жемчугом, густые ресницы, а из-под них – бездонные омуты васильковых глаз. И ямочки на щеках, когда улыбалась… впрочем, ямочки – не только на щеках, но и…
Вот, вот! Обняв жену, Егор погладил ее по талии, нащупал эти ямочки на пояснице и, с силой притянув супругу к себе, жарко поцеловал в губы, запуская руку под платье…
– Погоди, погоди, заполошный! – Елена чуть отстранилась, но глаза, очи синие, пылали нешуточным пожаром. – Ты бы хоть дверь закрыл… и свечки притушил… не все, часть…
– Понял!
Молодой человек проворно исполнил указанное, обернулся… Призывно улыбаясь, Елена уже ждала его на ложе, нагая, лишь на тонкой шее тускло блестела цепочка… и так же блестели глаза, а соски изящной и упругой груди стали твердыми от нахлынувшего желания…
Князь уже не выдерживал, зарычал, словно дикий зверь, срывая с себя одежду, бросился на супругу… осторожно припал ртом к пупку, принялся ласкать его языком, постепенно спускаясь все ниже… Елена затрепетала, задышала тяжело и часто, погладила мужа по волосам, шее… Тот приподнялся, обхватил ладонями ее груди, накрыл поцелуем пухлые губы, обнял, ожегся шелковистой кожей, погладил ямочки на пояснице… Заскрипела кровать. Юная княгиня дернулась, застонала, закусила губу… И закатились глаза, и васильковый взгляд ее улетел в поднебесье…
– Ах, милая! Как славно, что ты у меня есть! Как славно-то, Господи!
– Я тебя тоже люблю, – устало прижавшись к мужу, призналась Елена. – Знаешь, а у нас скоро ребеночек будет.
– И это тоже славно. Даже очень! Милая ты моя, милая…

С московским посланцем Яндызом князь Егор встретился после обеда, уже разобравшись со всеми местными делами, в особенности касавшимися буйного поведения людей из его ватажки на новгородских улицах да в корчмах. Дрались, что и говорить, ватажнички, дрались – о том и посадник постоянно жаловался. Однако новгородцы тоже далеко не агнцы, вполне могли и сами кого хочешь обидеть… как вот вчера, в питейном заведении. Хорошо хоть признались, а то б молодой князь наказал своих, мало б не показалось – кого в стражи ночные, а кого и в поруб – охолонуть. Послали гонца за епископом новгородским Симеоном, а посадника с тысяцким в известность не ставили – вроде как обычный был визит, частный, без всяких там даров-представлений. Так вот вдвоем посланника московского и слушали – князь Егор и Симеон-архиепископ, мужичина себе на уме, умный и всячески молодого князя поддерживающий. Еще б не поддерживать, когда немало обещано – и церкви строить, и землицу жаловать, и много чего еще – те хозяйственные дела Еленка-княжна накрепко знала, она ж первой с Симеоном и спелась, памятуя о том, что вот-вот пригласят новгородцы к себе заозерского князя – град охранять да суд править за деньгу немалую. Сам Егор к Господину Великому Новгороду тоже прикипел уже – частенько наезживал да жил в бывших амосовских хоромах. Однако ж и Заозерье не бросал – к чему? – своя-то ноша не тянет… в чем Еленка была с ним полностью согласна.
Хоть посланнику московскому княгинюшка на глаза и не показывалась, но притулилась в соседней горнице, за занавесочкой – внимательно все слушала, всматривалась.
Красивый парень был царевич Яндыз – статный, русоволосый, с очами карими, глянет – будто ожгет. Красив, красив, ничего не скажешь, одно плохо – татарин, мало того – Тохтамышев сын! А уж Еленка в свое время в ордынском плену натерпелася, если б не Егор, так неизвестно еще, где б оказалась… в монастыре, в лучшем случае… как Софья, Софья Витовтовна… ух, и змеища, не в обитель ее надо бы, а убить! Раздавить гадину, но… но отец ее, Витовт, мог вмешаться, хоть как Бог миловал, да тевтонцы мешали.
– И тогда мы, как будто с посольством, посмотрим, что там да как в Орде, – сидя за гостеприимно накрытым столом, продолжал вещать посланник. – Покуда же большое войско государю моему Василию-князю отправлять невместно – о послах ордынских к Витовту я, князь Егор, тебе уже поведал. От союза того чего хочешь ожидать можно – вот мой государь и пасется.
– Что ж, его понять можно, – задумчиво покивал внимательно слушавший речь архиепископ, темнобородый, в черном монашеском клобуке и с золотой цепью с крестом поверх скромной рясы.
– Его-то можно, – невесело улыбнулся Егор. – Однако же дело-то затянется. А вдруг там в Орде успокоится все? Джелал-ад-Дин верх возьмет или этот… Керимбердей… или, может, Булат на троне удержится.
– Не удержится!
Ах, каким гневом сверкнули карие глаза царевича! Как сжались в кулаки белые руки, губы тонкие искривились нервно… по всему видно – не очень-то жаловал Яндыз своих родных братцев, мягко говоря – не очень.
– Никогда такого не будет! – поиграл желваками посланец.
Сказал – как отрезал, словно от него это все зависело, а не от Егора или там московского князя. Следовало царевича успокоить.
– Вот, отведай, господин Яндыз, шербету – как раз для тебя купили у персидских купцов, – поднявшись с кресла, радушно предложил молодой заозерский князь. – Вина не предлагаю…
– Почему ж нет? – покусав ус, чингизид неожиданно улыбнулся. – Я люблю вино… И женщин. И Хайама люблю – стихи, конечно – и еще, пожалуй, больше мне милее Кутб.
О Хайаме Егор слышал и раньше, а вот Кутб был ему незнаком, впрочем, этот московский ордынец приехал сюда вовсе не говорить о поэзии. Хм… вино пьет, что ж… Хорошо, вчера Еленка побеспокоилась, своего любимого купила, мальвазеицы.
– За нашу встречу, царевич Яндыз! – взяв кубок, церемонно поклонился князь.
Гость сверкнул глазами:
– Надеюсь, она станет полезной для нас обоих.
Выпил, не поперхнулся – а ведь мусульманин, наверное. Хотя у них там есть какая-то фетва – разрешение, мулла дает… ну и воинам в походе – можно, а Яндыз вроде как в вечном походе – так получается.
– Так ты, князь Егор, едешь? – выпив, взял быка за рога Яндыз. – Мы бы съездили, а твое войско – я слышал, оно не маленькое – могло бы обождать где-нибудь на Итиль-реке, скажем, у Джукетау, а в случае чего…
Князь поморщился – именно так они с Еленкой вчера ночью и рассудили. Мало того, кроме своей ватажки Егор решил еще и хлыновцев позвать, известных пиратов-ушкуйников, на Орду страх наводящих. Имелись и там, у хлыновцев, завязки – сегодня же отправить гонца! А царевич – прохиндей ушлый, ишь, вызнал уже все, что ему надобно. Интересно, как? Конечно, соглядатаи имеются – как без них-то? Да ведь и сюда, в Новгород, поперся, не в Заозерье, хотя, казалось бы, именно туда и должен был первым делом ехать – а вот поди ж ты! Откуда узнал, куда надо? Хм… все оттуда же. Молодец!
Вообще же Яндыз произвел впечатление двойственное: упрям – это видно, решителен, умен… чересчур умен и себе на уме! И ведь прав, собака – момент для похода уж больно благоприятный: пока в Орде с властью не срослось – трон под Булат-ханом шатается преизрядно, и эмир Едигей прежний свой авторитет растерял. Иные властушки жаждут – Джелал-ад-Дин, Керимбердей – вот уж кто темная лошадка! И еще этот вот – Яндыз. Тоже ведь чингизид, сын Тохтамышев… Пригляд за ним нужен! А по Орде ударить хорошо бы в самое ближайшее время: расклад сил в любой момент измениться может – вдруг да Витовт эмиру воинскую помощь окажет? Хоть эмир и бивал когда-то литовцев, но ведь времена-то меняются! Или, наоборот, кто-то из сыновей Тохтамышевых власть-силу возьмет. Всяк может статься, а потому – поспешать надобно.
Поспешать… Егор шмыгнул носом – ага, поспешишь тут, при таких вот московских раскладах – посольство какое-то липовое… оно вообще нужно?
– Что, князь-то Василий Дмитриевич совсем никого не даст? – пригубив чарочку, вкрадчиво поинтересовался отец Симеон, глядя на собеседника умными, нарочно наивными глазами.
Яндыз скривил губы в улыбке:
– Почему ж никого? Мой отряд – триста сабель. Все – отборные люди.
– Так ведь и у нас – отборные.
– Тем более – все пути-дорожки ордынские я хорошо знаю.
При этих словах царевич горделиво расправил плечи, а молодой заозерский князь едва не сорвался в смех – ну, надо же, знает он! Можно подумать, сам-то Егор никогда в Орде не был, из полона не бежал, в набеги не хаживал. Ха! Однако же – триста сабель… Спасибо и на том.
– Так как, князь? Согласен?
Архиепископ еле заметно кивнул, в соседней горнице негромко кашлянула Елена. Князь поджал губы – тоже еще, советчики, будто без вас неведомо, что и как делать.
– Вот тебе моя рука! – убрав с лица ухмылку, князь протянул руку.
Крепко пожав ее, Яндыз довольно улыбнулся:
– Ну, вот теперь можно и выпить. Не так, как мы с вами сейчас, а по-настоящему… по-ордынски!
«По-ордынски» гулеванили долго. Несмотря на молодость, чингизид оказался выпивохой опытным, а уж тосты из него лились – куда там тому же Хайаму! Особенно, когда за стол, ничтоже сумняшеся, уселась Елена.
– А что я там буду одна-то? – войдя в горницу, промолвила княжна. – Тем более вино хорошее и компания хоть куда. Да! Я велела – сейчас девки придут, песни петь будем.
Уж чего только не спели!
И про белу лебедушку. И про новгородского гостя Садко. И про Соловья-разбойника – Егора любимую. Яндыз тоже подпевал – песни знал, чего уж, даже затянул было свою, ордынскую, про белую верблюдицу, да потом пытался прочесть какую-то длинную и грустную любовную поэму, да не совладал с переводом – изрядно уже был пьян.
Отец Симеон ушел пораньше, а с царевичем еще и попели, и попили, до самых первых петухов гульба продолжалась, до обоюдных комплиментов дело дошло:
– Хороший ты человеце, друже Яндыз! И не скажешь, что татарин.
– А?
– Говорю – еще по одной – и спать, ага?
– По чарочке?
– Ха! По чарочке? По кубку! Вот по этому вот, увесистому… между прочим, царьградской работы! Что, не веришь?
– Почему ж. Верю. Наливай!
– А про любовную пару-то? – изнемогала от любопытства Елена. – Ты ж так и не дочитал.
– Не дочитал – прочту, – царевич галантно приложил руку к сердцу. – Особенно для такой красавицы, как вы, любезнейшая княжна! Для вас одной буду читать хоть всю ночь.
«Ага, ага, прочти… – подумал Егор. – Рискни здоровьем!»
И, опрокинув кубок, погрозил жене пальцем:
– А не пора ль на покой, милая?
Царевича проводили со всеми подобающими почестями – хоть и неофициальный был визит, а все ж молодому заозерскому князю не хотелось ударить лицом в грязь. У ворот долго, с поклонами, с обниманием, прощались, хорошо, не дошло дело до пьяных лобзаний или, упаси Бог, мордобития. Обошлось!
Только когда гость со своей свитой уехал, князь с юной супругой отправились почивать, улеглись на ложе, усталые, хмельные… Егор едва глаза смежил, как вдруг…
– А этот Яндыз-царевич сам себе на уме – хитер и коварен, – шепотом дала оценку княжна. – Я таких в Орде навидалась: с виду хоть мед пей, а в душе… Пасись его, о, возлюбленный супруг мой, всегда настороже будь. Хотя… – Елена вдруг хохотнула, взъерошив мужнины волосы. – Вы с ним, с Яндызом, похожи чем-то – как две пары в сапоге… Тьфу! Что я такое говорю-то? Пьяна, пьяна… Два сапога – пара!

Глава 2
Боксера каждый обидеть может…

Темно-зеленый «Урал» с «фискарсом» и собранными на платформе бревнами – сортиментом, как положено говорить официально – катил прямо на Егора. А он, Егор Вожников, как есть – в пластинчатом тяжелом доспехе, в высоком шлеме-мисюрке, стоял прямо посередине грунтовки, почему-то не имея сил пошевелиться. Была не то чтобы ночь, но уже и не день – так, сумерки, летящий на всей скорости лесовоз яростно сверкал фарами, словно сказочный дракон глазами, вокруг дороги сгрудились сосны и ели, и до бампера сошедшей с ума машины оставалось всего чуть-чуть… а ноги словно вросли в землю, не отойти, с места не сдвинуться…
Егор закусил губу – и вместо сабли на левой руке его вдруг оказалась обычная боксерская перчатка… коей молодой человек и двинул прямо по тупой «уральей» морде! Лесовоз отлетел в кювет, а Егор приосанился, захохотал да принялся считать, словно рефери: «Нок… два, три… пять… Аут!»
Сосчитал. Выкрикнул… И вдруг, подхваченный с грунтовки какой-то непреодолимой силой, оказался в проруби, стал тонуть, чувствуя, как сдавило легкие, как не хватает воздуха, не вздохнуть уже, а вокруг – черная ледяная водица. И стучит в висках близкая смерть, и кажется – уже не выплыть… Не-е-ет!!!
Егор проснулся в холодном поту, погладил по спине спящую супругу. Та повернулась, приоткрыла глаз:
– Что, милый, опять худое привиделось?
– Спи, спи, – натянув на лицо улыбку, успокоил князь. – Мало ли что мне привидится, впервой, что ли?
– И все ж боюсь я за тебя, – прижимаясь к мужу, тихо произнесла княжна. – В даль далекую отпускаю, знаю – надо, умом понимаю, а сердцем – нет. Эх, мне б с тобой поехать – может, чего подсказала бы… как тогда, помнишь?
Егор ласково провел рукой по распушенным волосам своей молодой жены, мягким, словно бы напоенным солнцем и медом. Приласкал, улыбнулся, чувствуя, как потихоньку отпускает кошмар. Елена снова заснула, а князь вдруг залюбовался супругой – и повезло же взять такую красу в жены! В «Плейбое» бы увидали – завыли бы от зависти всей редакцией. Да уж, говорить нечего, Еленка редкостной красавицей уродилась, да ведь еще и не дурой, очень даже не дурой, о чем и сама прекрасно знала, полагая, что всеми своими успехами молодой заозерский князь обязан ей! А кто об Орде рассказал, обо всех тамошних склоках, кто советовал, кто…
Егор во всем с супругою соглашался – ну, как же, милая, без тебя ничего б не было – ни княжества, ни ватаги, ни богатства. Соглашался, прекрасно понимая, что далеко не Елена во всех этих делах главная, и даже не он сам, а его способности, без всякого преувеличения, магические, волшебные – умел князь предвидеть опасность, словно накатывало на него что-то, появлялись видения – оставалось лишь их истолковать. Способность эта появилась у молодого человека не просто так, а по его же желанию – научила одна колдунья, еще там, в той, далекой и теперь уже казавшейся нереальной жизни, когда Егор еще не стал заозерским князем, а был простым частным предпринимателем, занимался лесными разработками, имея несколько делянок, пару бригад и пилорам. Лес – дело непростое, опасное – и вот эта способность предвидеть, по мысли Егора – Егора Вожникова, – очень бы ему во всех делах пригодилась, он же сам эту колдунью, бабку, нашел, сайт ее в Интернете изучил, связался… ну и получил, что хотел. Способность волшебную – это да, но и… сам себя загнал в прошлое, оказавшись вдруг в тысяча четыреста девятом году – сразу после нашествия на Русь Едигея. Сам, сам виноват – ведь предупреждала бабка, мол, не вздумай лезть после снадобья в прорубь (а это было условием) в грозу. Вожников тогда не обратил внимания на предупреждение – какая может быть зимой гроза? После баньки, распаренный, облился бабкиной водицей-снадобьем да ухнул в прорубь… и вынырнул – в пятнадцатом веке! Гроза ведь все-таки случилась, и гром громыхал – так-то! Поначалу Егор никак не мог понять – где он, ведь кругом и в начале двадцать первого века тянулись глухие необжитые места. А когда догадался, попытался просто выжить и выбраться тем же путем, что и попал – через снадобье, через прорубь – ничего не помогало. Зато выпал случай обратиться за помощью к местной волшбице… которая на прямой вопрос Вожникова, удастся ли ему вернуться обратно домой, дала столь же прямой и честный ответ: нет. Никогда.
Другой бы, может, и скис, ударился в панику – да только не Егор, сирота с раннего детства, привыкший всего добиваться сам, к тому же в юности – кандидат в мастера спорта по боксу. Вот это вот – бокс – пригодился потом – здесь, не хуже, чем способность предвидеть угрозы.
Ну, еще и супруга, Еленка, – не насмотреться, до чего красива, и жили душа в душу, это несмотря на то, что в той, прошлой жизни Вожникову с девушками не очень везло – все какие-то пустышки попадались, гламурки деревенские – глупые, без души, а в глазах одни «бабки». Не срасталось у Егора с такими, а вот с Еленкой – срослось, да так крепко, что все это – княжество, новгородскую усадьбу, друзей-ватажников – Вожников считал уже своим родным домом. А теперь вот еще и наследник появиться должен… или наследница.
Князь снова посмотрел на спящую красавицу-супругу, волна нежности к любимой женщине нахлынула на него так, что запершило в горле. Эти волосы, васильковые глаза, ямочки на щечках… и не только на щечках… Егор знал совершенно точно – ради этой женщины, ради их будущего ребенка он готов на все: не только Орду разорить – звезду достать с неба! Надо ж – судьба, встретились в татарском плену и… И теперь Егор – князь, а Елена – княгиня, и все кругом, даже чванный московский князь, вынуждены с ним считаться! А попробуй, не посчитайся-ка – Василий Дмитриевич вон попробовал – едва ноги унес, а жена его, Софья Витовтовна, в монастыре нынче.
В монастыре… А Еленка-то ее убить хотела, на полном серьезе – убить, да и убила бы, кабы Егор не воспрепятствовал. Не любил он, когда женщин… как скот…

Отправлялись «посольством», само собой, через Заозерье, через любимую Еленкину усадебку, с кремлем неприступным, с садом, на ордынский манер устроенным. Любила княгиня юная свою малую родину, трон свой, владычество – правила железной рукой, но и без самовластия тупого, иному князю такому поучиться б не худо, потому Егор спокойно оставлял супружницу на княжении, знал – плохого не сделает, наоборот даже. Тем более, кругом люди имелись верные, всем заозерскому князю обязанные, ему же только и нужные, ватажники знатные – Никита Кривонос по кличке Купи Веник, Иван Карбасов, Окунев Линь, Федька… Иные, как Осип Собачий Хвост да Тимофей Гнилой Зуб, погибли уже, иные в родные места подались – кто на Ладогу, кто куда еще, а кто и в Хлынов на Вятке-реке, как говаривал иногда Вожников – «в местную Тортугу». Пиратствовали, ушкуйничали, если по-новгородски – ордынские города на копье брали, да так, по мелочи. Вот этих-то людей к делу б и приспособить.
На второй же день после приезда Егор позвал в свою горницу Федьку – некогда челядинца беглого, а ныне ж человека солидного, землицей за верную службу пожалованного, землицей не пустой – с деревенькой, и пусть в деревеньке той всего один двор, что с того-то? Несмотря на молодость, Федька от даров таких не возгордился и преданность свою не раз уже делом доказывал… и хлыновцев многих знал, потому и выбор пал на него.
– Звали, господине? – войдя в горницу, юноша снял беличью шапку и глубоко поклонился.
– Звал, звал, – князь оторвался от принесенных управителем-тиуном берестяных грамот и гостеприимно махнул рукой на лавку. – Проходи, садись, Федя. Как деревенька твоя, мужички худые не балуют ли?
Федька улыбнулся:
– Да не балуют. Я ж сам из таких, нешто забыл, княже?
– Да на тебя глядя, не вспомнишь.
Еще раз взглянув на вошедшего, Егор покачал головой – вряд ли кто признал бы сейчас в этом высоком богато одетом парне бывшего домового раба. Все при всем: и красивый темно-синий кафтан, длинный, почти до голенищ, и пояс с кинжалом с ручкой златой – кстати, княжий подарок, – и волосы длинные темно-русые причесаны – волосок к волоску, кожа, правда, смуглая, зато глаза светлые – жемчугами… всем пригож отрок!
– Слышь, Федя, а ты невесту-то себе не присмотрел часом?
Юноша смутился, повел глазами по сторонам, и князь не стал настаивать на ответе, да и спрашивал-то просто так, для беседы.
– Вот что, Федор, – Вожников понизил голос почти до шепота, хоть и знал – некому тут его разговоры подслушивать… окромя верной супруги, но то другое дело. – Поедешь в Хлынов, к атаманам. Письмишко тебе дам, да на словах кое-что обскажешь – о том нынче поговорим. Пусть войско дадут, по весне, как лед сойдет, отправят к Итиль-реке, к Волге, там и моя ватага будет – у Борисычей, в Нижнем, оставлю, пусть ждут до весны.
– Почему до весны? – удивился Федя. – Разве ж, господине, нельзя на поганую Орду по зиме ударить?
– Хлопотно по зиме, неспешно, по реке-то и нам, и хлыновцам куда как сподручнее будет. – Егор наставительно поднял вверх указательный палец: – Да и ладьи нам за зиму построить надо, и немало – не тащить же из Новгорода? Серебришко, слава Господу, есть – выстроим. Пусть и задержка, да без ладей-то как?
Юноша задумчиво покивал:
– Ага, ага, понимаю… Значит, наши-то ватажники у нижегородских князей зимовать будут?
– У них. Только ты хлыновским атаманам покуда про то не говори – рано.
– А коли спросят?
– А коли спросят, скажи, мол, к весне ближе решит князь, где ватагам встретиться. Главное сейчас – согласием их заручиться. Про долю их я в письме отписал, а ты в том не уполномочен.
– Что, княже?
– Слова своего не имеешь.

Отдав последние наставления Федору, Вожников хотел было спуститься вниз, во двор, да, проверив хозяйским глазом недавно выстроенную угловую башню, нанести визит в гостевые хоромы, предоставленные нынче царевичу Яндызу со свитой. Князь уже накинул на плечи теплый, подбитый волчьим мехом плащ – на улице-то за последнюю неделю похолодало изрядно, как и должно быть в декабре – однако спуститься с крыльца не успел, нагнала черноглазая хохотушка Палашка – сенная девка Еленки. Поклонилась в пояс:
– Дозволь, князюшко, слово молвить.
Егор пожал плечами:
– Ну, молви.
– Княгинюшка к себе кличет, видеть хочет.
– Встала, значит?
Молодой человек улыбнулся – утром поднялся осторожно, беременную супругу будить не стал, вот и проспала голубушка аж до обеда почти.
Отпустив Палашку, Егор бросил на лавку плащ и быстро прошел в опочивальню. К его удивлению, Елена уже была одета – синее длинное платье тонкого шерстяного сукна, поверх накинут легкий распашной кафтан ордынского кроя с разрезными, завязанными сзади рукавами – летник, желтый, с красной опушкой и маленькими золотыми пуговицами. Платье очень Еленке шло, особенно – к васильковым глазам, ну а летник – тот к волосам золотистым, коих юная княгинюшка вовсе не стеснялась и вопреки всем традициям под убрус не прятала, разве что стягивала узким серебряным обручем. Знала – мужу волосы ее очень даже по душе… и не только мужу. А раз есть такая красота, так чего ж ее прятать-то? Местные священники да монахи, может, то и осуждали, да помалкивали – попробовали бы вякнуть, крутой нрав княгини все хорошо знали, да за глаза говаривали – внешность, мол, ангельская, а внутри-то – бес! Вот и опасались связываться.
На столе, в серебряном поставце, ярко горела свечка – если б Егор не знал свою супругу так хорошо, то подумал бы – забыла. Ан нет, не так! Ничего не забывала Еленка и ничего зря не делала.
– Поднялась уже, милая?
Подойдя, князь поцеловал супругу в уста, обнял. Елена улыбнулась, прищурилась довольно от ласки да кивнула на дальнюю стену, украшенную большим персидским ковром – для тепла, как считали слуги, но на самом деле – не только для этого. Ковер скрывал за собой дверцу, сквозь которую можно было пройти потайным ходом и в гостевые хоромы, и в дальний амбар, и даже выбраться за пределы детинца. Предосторожность по нынешним временам вовсе не лишняя.
– Идем, – княгиня откинула край ковра. – Покажу тебе кой-кого.
– Кого? – прихватив со стола горящую свечку (не зря горела-то!), Егор тщательно прикрыл за собой дверь.
В ответ раздался ангельский голосок:
– Там увидишь, милый. Недалеко уже.
Они спустились на первый этаж, но под землю не пошли, повернув налево, к блестевшей железными петлями дверце. Петли были хорошо смазаны – о потайном ходе княгинюшка заботилась самолично, не доверяя в этом никому. Ни скрипа, ни хлопка – просто потянуло вдруг сквозняком, и желтое пламя свечи дернулось, задрожало, едва не погаснув. Да и не нужна уже стала свечечка – пройдя в дверь, супруги оказались в небольшом притворе за печкой, откуда прошли в одну из людских – небольшую, со слюдяными оконцами. Тусклый дневной свет падал на сидевшего на лавке человека в темном кафтане и заячьем треухе. Завидев вошедших, незнакомец вскочил и, сняв шапку, молча поклонился в пояс.
– И кто это? – князь нетерпеливо скосил глаза на супругу.
Та улыбнулась, поправила на голове обруч:
– А ты присмотрись!
Пожав плечами, Егор всмотрелся… и ахнул! Перед ним стоял – он сам! Даже сейчас, здесь, в тускло освещенной людской, это было хорошо видно. То же лицо, те же глаза, брови, даже улыбка. И густые светло-русые волосы… пожалуй, даже слишком светлые.
– Не переживай, милый, волосы мы подкрасим, – словно подслушала мысли Елена. – Ну, как он тебе?
– Что и говорить – похож, похож, – Вожников во все глаза рассматривал незнакомого парня. – Двойник, понимаю. И даже не спрашиваю – зачем.
– Я знаю – ты умный. Не спросишь.
– Не спрошу. А вот поблагодарить – поблагодарю! – Вовсе не стесняясь присутствия постороннего, князь снова поцеловал жену в губы. – И где ж ты его надыбала-то?
– Что-что?
– Где сыскала? Только не говори, что места надо знать рыбные.
Княгинюшка прыснула в кулак:
– А я и не говорю! Это ты такое присловье любишь, а я – нет. Сего молодца Палашка как-то на торгу присмотрела, мне донесла – мол, так на князя похож. Вот я и подумала: может, сгодится?
– Умная ты у меня.
– Я, Егорша, запасливая. Людьми-то зря раскидываться – зачем? Нынче не нужен, а потом – вдруг?
Егор ласково погладил жену по плечу: двойник – это было здорово, особенно в свете предстоящего предприятия. И хорошо, что Еленка устроила все в тайне – уж это она умела, интриганка та еще! Теперь об одном голова болела – как бы этого двойника от лишних глаз до поры до времени упасти?
– Горшеня, шапку надень, – вдруг приказала княгиня.
Парень послушно натянул на голову треух.
– Ну? – Еленка победно взглянула на князя. – Кто в нем тебя узнает?
– Так – нет, – всмотревшись, согласился Вожников. – Но ежели шапку снимет…
– А он еще бороду отрастит, окладистую, как у твоих ватажников многих. И – космы. Потом, как нужда придет – бороду ему подбреешь, космы острижешь.
Егор почесал бородку, усмехнулся – ну, что тут скажешь?
– А ты, паря, ведаешь ли, на сколь опасное дело идешь?
– Ведаю, – спокойно ответил двойник. – За то и плату прошу.
– Я ему немало уже заплатила, – заметила Елена. – За то, что просто сюда пришел. И домочадцев его на полный кошт возьму, с долгами расплатятся.
– А ты, Горшеня, вообще кто? – Вожников задумчиво покусал губу. – Может, беглый?
Парень покачал головой:
– Нет, не из беглых, княже, вот те крест! – Он размашисто перекрестился на висевшую в красном углу икону Николая Чудотворца. – С родичами на рязанской земле крестьянствовали – потом Едигей со своими татарами. Один и уцелел из мужиков-то. А сестры остались – замуж надобно выдавать бы… А я так, с артелью плотницкой странствовал, башню, князь, тебе строили, да староста наш, Козьма, обманул при расчете, так что мне теперь – хоть куда. А опасностей я не боюсь – навидался.
– Понятно, – кивнул Егор. – Ну, что ж – пусть будет.

Как и планировал молодой заозерский князь, большую часть своих ратников он оставил у нижегородских князей, Ивана и Данилы Борисовичей, с коими сдружился еще в ту пору, когда только оказался здесь, сразу после нашествия Едигея. Князья приняли давнего своего знакомца ласково, сразу устроили пир и обещали поспособствовать с ладьями.
– Только, Егор-друг, извини, войска мы тебе на Орду не дадим – с ханами живем дружно, – предупредил старший из братьев, Иван по прозвищу Тугой Лук.
Вожников покивал – иного ответа он и не ждал и на воинскую помощь нижегородских князей, совсем недавно получивших ярлык и по сути вырвавших свое княжество из алчных лап московского государя Василия, не рассчитывал изначально. Не с руки сейчас было Борисовичам с татарами ссориться, не с руки.
– Ну, спасибо и за ладейки – коли поможете, буду рад.
Егор пировал с князьями один, без Яндыза – столь одиозной личности не стоило слишком «светиться» в Нижнем, неизбежно вызывая волну самых разнообразных слухов. Пока же слух был один – мол, едет через Нижний Новгород в Орду посольство московского князя и задружившегося с ним владетеля Заозерья. Подарки везут, дань, да хотят ссоры свои урегулировать, разобраться – кому на какие земельки ярлык. Что ж, дело ясное. От московского государя, кстати, не Яндыз официально в посольство ехал, а князь Иван Хряжский, та еще орясина – ему бы мечом помахать, в крайнем случае – кулачищами, а вот голову напрягать – совсем не обязательно. Однако ж, при всей своей тупости, князь Хряжский был послушен и Василию Дмитриевичу верен, как никто другой. А потому четко усвоил, что на самом-то деле главный в посольстве – царевич Яндыз и его нужно во всем слушать. Такое положение самого чингизида вполне устраивало, да иного просто и быть не могло, ну, не посылать же с визитом к хану Булату его злейшего родственника-врага? То, что в Орде его могут узнать, царевич опасался не слишком – отрастил бороду, волосы «под горшок» постриг – издали не только мать родная, а даже и верная убиенная нянька не признала бы, ну, а вблизи, по повадкам, по разговору – другое дело. Да только близко общаться Яндыз в Орде ни с кем не собирался… разве что с некоторыми особенно нужными людьми, о которых князю московскому знать не надобно. Потому и триста сабель своих – людей надежнейших, верных, самолично царевичем набранных – по здравом размышлении пришлось оставить – на каждый роток не накинешь платок. Опальный царевич прихватил с собой лишь только самых преданных и верных, про которых точно знал, что не проболтаются, об остальных же, честно говоря, – жалел. Триста сабель – это триста сабель, никогда лишними б не были. Но сложилось уж, как сложилось, по всему – рисковать было никак нельзя, ведь Яндыз ехал в Орду тайными глазами Василия… и сам себе на уме.
Заозерских ватажников, умелых и отважных бойцов числом около десяти тысяч, Егор, естественно, всех за собой не тащил. Взял с собой лишь небольшой отряд для охраны да часть людей оставил в Нижнем – присматривать за строительством ладеек и так, чтоб, в случае чего, хоть эти-то были бы, можно сказать, под рукой, пусть даже относительно. Основная часть войска должна была по весне, как сойдет лед, идти на Волгу и встретиться там с хлыновцами, после чего… На потом пока у Егора четкого плана не было – все зависело от того, как сложится ситуация в Орде, от результата разведывательной миссии «посольства».
Своих людей в Нижнем – не такой и малый отрядец, где-то с полтысячи человек – Вожников разместил на обширном подворье богатого новгородского купца Михайлы Острожца, тоже, как и Борисычи, давнего своего знакомца и – иногда – компаньона. Сам купец находился в это время в Новгороде, однако ж послал с Егором своего человека – приказчика, что занимался делами в Нижнем.
Устроив ватажников, Вожников погостил у нижегородских князей еще три дня – ждал, покуда уймется злой, налетевший из южных безлесных степей ветер, – после чего «посольство» без особого шума отправилось по санному пути вниз по Волге. Егор с Яндызом рассчитывали добраться до «Новой столицы» – Сарай-ал-Джедида – где-то в начале января. Таким образом, «чистого времени» на все важные дела осталось бы где-то до мая, максимум – до августа, если учитывать, что, в случае чего, нужно будет посылать гонцов к ватажникам, да и тем ведь тоже еще до Орды добраться надо.
Оптимальный вариант – примерно пять месяцев, почти полгода – срок для выполнения миссии не малый, но и не великий, поспешать во всем надобно!
После недавней бури несколько дней кряду в небе ласково сияло солнышко. Продвигаясь вперед, «посольские» обогнали пару неспешно ползущих купеческих обозов – торговцы ехали недалече, в Булгар-ал-Джедид – Новый Булгар, местными жителями называемый Казан, Казань сиречь.
Имея удобное для торговли месторасположение, сей город, несмотря на многократные разорения ушкуйниками, все время отстраивался вновь, как утверждали жители – «пуще и краше прежнего», и ныне являлся центром ордынской административной области – султаната.
Местный правитель – седобородый старец в огромной белой чалме – принял «московское посольство» радушно, оказывая его номинальному главе, орясине-князю Хряжскому, всевозможнейшее почтение. По нынешним неспокойным временам все татарские мирзы вели себя незаносчиво, ибо неясно было, как лягут кости в дальнейшей жизни Орды, кто станет правителем, кто кого победит? В таких условиях любой друг – посланец Аллаха, пусть даже не друг, а просто – не враг – и то дело.
На обросшего за время пути Горшеню никто не обращал внимания – да и кому какое дело до простого обозника? Разве что начальнику обоза, захудалому боярину Олексе Копытову, коего все так и звали – Копыто. Лет хорошо за сорок, с черной редковатой бородкой, кривобокий, но живенький, боярин казался одним из тех незаменимых людей, про которых все знают, что вор, но без него все дело встанет. Это ведь только так кажется, что с обозом легко управляться, а при нужде поди-ка попробуй! Поди, высчитай, сколько надобно взять с собой запасных полозьев, сколько рогожек, досок, припасов, фуража для коней и прочей тяглой силы. Да еще догадайся – какие сани вперед поставить, а какие, наоборот, никогда на новоснежье не выпускать. Как организовать на ходу ремонт, чтоб обоз зря не беспокоить, как с проводниками да толмачами рассчитываться, как то да се – обоз-то немаленький, дел сыщется много, а Олекса Копытов все те дела накрепко ведал, будто и не боярин вовсе, а какой-нибудь там торговый гость-купец. Сам великий князь московский Василий Копытова хорошо знал, и знал, что ворует, но на все важные дела ставил: боярин Копытов не дурак, лишнего не возьмет, а то, что украдет, при невежде-обознике и так потеряно будет, а может, даже и того больше.
К Горшене, кстати, Копытов благоволил – неплохой из «двойника» оказался плотник, а хороший плотник в обозе никогда лишним не будет. Ну да – бородища клочьями да нестрижен – космы, и нелюдим, молчалив преизрядно – так то и хорошо, что не болтун, языком, что помелом, почем зря не чешет.
Копыто к Горшене – со всем уважением, а вот приказчик обозный, Тимоха Карась – отнюдь нет! Тот все к новому плотнику с претензиями – то не так сделал, это… Неприязнь объяснялась просто – как-то, в Нижнем еще, подкатил Тимоха к Горшене с неким предложением начет санных полозьев – мол, можно ведь их и не из ольхи да березы заготовить, и не из сосны даже, а, скажем, из осины. Осину быстренько нарубим, а ольху да березу… продать – выгодное дело!
От такого «выгодного дела» Горшеня сразу отказался – не ровен час, Копытов прознает, хоть Карась и божился, что нет. А всяко бывает, путь-то долгий – вдруг да что?
– Так ты, ексель-моксель, дурачком-то прикинься! – уже в открытую советовал ушлый приказчик. – Новичок-неумеха – какой с тебя спрос? Да ведь, паря, не за так все. Не за так!
«Не за так» – это, по-тимохиному, выходило в десяток ордынских серебряных монеток – дирхемов, по здравом размышлении – не фиг-то и шиш! Овчинка выделки явно не стоила, Горшеня на нее б и раньше-то не повелся, а уж тем более сейчас, когда сам заозерский князь в тайных покровителях ходит.
Карась, конечно, обиделся, затряс бороденкой своей рыжеватой, глазками поросячьми под белесыми ресницами захлопал, протянул:
– Ну, смотри-и-и-и, ексель-моксель, как бы тебе теперь все боком не вышло.
– Не выйдет! – сказал, как отрезал, плотник.
Да еще с таким видом сказал, что выжига-приказчик, что-то такое нутром почуяв, не стал «наезжать» на Горшеню в открытую, а так, устраивал лишь мелкие пакости, на большие не решаясь. В том, что от него зависело, Карась понемножку подличал – на самые худые работы плотника нового ставил: кого после дневного перехода сани осматривать заставить? Горшеню, конечно же. Кому поломки на ночь глядя править? Ему же, и часто – не в очередь. Горшеня, конечно, мог бы и возмутиться придирками, но князь настрого наказал, «без нужды не высовываться», вот плотник и терпел. Да ведь и можно было терпеть-то – серебра преизрядно за все было обещано, мало того – частью и выплачено уже. Теперь чего ж? Назвался груздем – полезай в кузов.
Вот и в Казани-граде поручил Карась новому обознику очередной ремонт, мелкий, но нудный – там досочку заменить, сям дышло подправить – это покуда все остальные отдыхали-веселились. Расположились обозники на окраинах, в двух караван-сараях – в один не поместились, больно уж людей-коней много, и так-то было тесно, да никто не жаловался – тесно, да тепло, да сытно, пьяно. Князья – и московский, и заозерский – на «посольство» серебришка не пожалели, и корм был, что надо, и питье, особенно здесь вот, в Казани. Воины да обозные, что постарше рангом, в гостевом доме караван-сарая спать полегли, вес ж остальные – во дворе разбили шатры, костры запалили. Горшеня тоже, конечно же, в дом не попал – так, у костерка, плотничал, стучал топорком-стамесочкой, подправлял кое-что.
И, работу вечернюю сладив, в костер дровишек кинул – пусть жарит – да уж и спать в шатер идти собрался, как вдруг…
Показалось, мелькнула по двору чья-то быстрая крадущаяся тень. И главное – что подозрительно-то: если ты здешний – так зачем тебе красться? А если обозный – тем более. У ворот стража выставлена, мало ль, с улицы кто зайдет с намерениями нехорошими – чегой-то украсть, так этот – кто крался – как раз к воротам бросился… Не знает, что там стража? Ну, так словят сейчас, шум поднимут.
Горшеня прислушался: однако же – никакого шума. Наоборот, вроде как посмеялся кто-то… этак задребезжал по-козлиному:
– Дак я и говорю – весело, ексель-моксель!
Тимоха Карась?! Ексель-моксель – его присловье, больше никто так в обозе не говорил. К воротам пошел – просто так, с караульщиками позубоскалить? А почему ж тогда таился – от кого? Явно ведь таился, оглядывался, да вот Горшеню и не приметил – костерок-то притух. Значит, от своих прятался – от Копытова? Что-то такое затеял ушлый приказчик, небось собрался имущество обозное на сторону продать – сейчас вот в ворота шмыгнет, и… Или захотел очередную пакость строптивому плотнику учудить? Может, и так – тогда во все глаза следить-смотреть надобно!
Таясь за шатрами, Горшеня подкрался к воротам, насколько мог, близко, всмотрелся, прислушался – Тимоха о чем-то лениво болтал со стражниками, их беседа иногда прерывалась смехом, не особо сильным, так, похоже, больше из вежливости. Не спешил никуда приказчик, трепал языком да иногда на ворота – зырк-зырк – посматривал, видать, поджидал кого-то. Или времечко выжидал – чтоб какую-нибудь пакость сделать – дышла ножичком поковырять или еще чего нехорошего по плотницкому делу сотворить.
Подумав так, плотник тоже решил подождать, благо спешить-то было некуда, завтра еще в поход выступить не собирались, Корытов сказал, что дня два, а то и три «посольство» в Казани прогужуется – точно.
И снова от ворот послышался смех, а потом чей-то голос что-то прокричал по-татарски… Ага! Вот еще на постоялый двор какие-то гости пришли – на ночь-то глядя. Подозрительно! Хотя с другой стороны – чего подозрительного-то? Когда еще в караван-сарай завернуть, как не ночью?
Вошедшие, впрочем, не очень-то походили на купцов, скорей, на местных мелких бояр или детей боярских – в свете горевшего у ворот костерка хорошо были видны богатые стеганые халаты и привешенные к поясам кинжалы в дорогих золоченых ножнах. Держались гости – а было-то их всего трое – весьма дружелюбно и вообще поведением своим напоминали припозднившихся гуляк – хохотали, пошатывались, то и дело хлопали друг друга по плечам и переходили на русский – видать, специально для обозников:
– Э, Эрчин-бек, ты ж говорил – в майхоне Ильчигана Иранца до утра гулеванить будем, а вот поди ж!
– Да кто ж знал, что у иранца нынче поминки? – оправдывался Эрчин-бек – жилистый красномордый татарин с вислыми усиками и длинной узкой бородой. – Да их, огнепоклонников, не поймешь!
– Хорошо хоть про этот караван-сарай вспомнили, – примиряюще произнес третий татарин – толстяк в изысканного вида тюрбане, украшенном серебряными цепочками.
Первый – широкоплечий, с квадратным подбородком и хрипливым голосом – упрямо набычился:
– Вот уж не знаю, сыщется ли у Каима-баши вино?
Каим-баши – так, как помнил Горшеня, звали хозяина постоялого двора, что же касаемо майхоны – то так в ордынских (и не только в ордынских, а и вообще в магометанских) городах именовались питейные заведения, дабы не оскорблять своим присутствием правоверных, обычно расположенные на окраине, в каких-нибудь трущобах-мархобат. И держали эти заведения, конечно же, не поклонники Магомета, а чаще всего огнепоклонники, католики да и православные даже.
– У достопочтенного Каима-баши всяко вино сыщется, – как-то слишком поспешно успокоил гуляк Тимоха Карась. – Идемте, я вас к нему провожу. Не, не, он не спит еще, а мне вот как раз выпить не с кем, ексель-моксель.
Скрывающийся в тени шатра плотник удивленно покачал головой – вот интересно, какое дело приказчику до заблудших ночных пьяниц, с чего б это он им помогает – к хозяину караван-сарая ведет и вообще, не слишком ли он с этими чужаками любезен? Может, от того Карасю какая-нибудь корысть имеется?
А и имеется – так что? Какое дело Горшене до чужой корысти? Главное, чтоб самому пакость не сделали, а корысть… что ж. Спать давно пора уже, нечего тут стоять, подглядывать за ушлым приказчиком!
И все же любопытство пересилило. Тем более что ночные гости в дом не пошли, а завернули… в Тимохину кибитку, стоявшую отдельно от остальных обозников, у дальних амбаров. Интересненько!
Дождавшись, когда все четверо скроются под пологом, Горшеня ужом прошмыгнул к саням и затаился. Из кибитки донеслись глуховатые голоса, достаточно громкие, чтоб хорошо разобрать каждое слово – так бывает, когда находишься в палатке или шатре; люди обычно забывают, что стены-то – тряпичные и каждое словечко снаружи слыхать.
– Да, да, уважаемый бек, мы по Итиль-реке и дальше пойдем… Да, триста конных воинов… и еще примерно столько же… ну, чуть больше.
– Считай около тысячи – минг, – подвел итог хрипливый голос. – А у нас – три, плюс пятьсот сабель Ильчана-хаджи.
– Эх, жаль, лед! Была б чистая вода, корабли бы вышли… Эх.
– Не переживай, уважаемый Эрчин-бек, что ты! И так всех возьмем – на льду, меж утесами. Пушками крайние повозки разобьем – потом стрелы… а уж затем – все наше будет!
– Вы меня только не прибейте в горячке, ексель-моксель! А то знаю я, как бывает.
– Не прибьем, Тимоха-бек, не думай, – успокоил хрипливый. – Ты нам еще пригодишься, дела-то у нас с тобой – взаимовыгодные. Иль мы тебе в прошлый раз мало заплатили?
– Да нет, заплатили изрядно. И все ж, ексель-моксель, боязно как-то. Вдруг шальная стрела… или сабля?
– А ты ленту синюю к рукаву привяжи… и людям своим – тоже.
Предательство! Тут явно затевалось предательство, и самый главный предатель – приказчик Тимоха Карась! Как же таких в посольство-то взяли? Их не проверяли, что ли? Так московские – чего им своих проверять, понабрали, кого попало. Нет, ну Тимоха, ну и змей. Доложить! Доложить обо всем надобно. Три тысячи сабель… три тысячи с половиной. Еще и пушки, и лучники… Ой, несдобровать посольству, несдобровать.

– Три тысячи? – не поверив, переспросил Егор.
– И еще пять сотен, – сказал Горшеня, искоса поглядывая на высокого, стриженного «под горшок» парня, которого молодой заозерский князь представил как свою «правую руку».
– Меж утесами вполне могут напасть, – задумчиво покусав длинный ус, кивнул стриженый. – Дальше по Итиль-реке есть удобные местечки.
Вожников закрыл глаза, представляя, словно бы наяву, как все будет: вот едет себе спокойно обоз, растянулись по льду сани, потихонечку подтягивающиеся на теснину, промеж утесами – тут вдруг резко: бабах! Пушка. Один выстрел, другой – и все, в засаде обоз, первые сани в куски, последние, громыхают яростно вражеские пушки, а сверху, с утесов, тучей летят разящие стрелы.
Так может быть, именно так… А может и не быть, ведь никакого предвидения нынче на Егора не накатывало – значит, можно противостоять западне, можно!
– Ты иди, Горшеня, – кивком поблагодарив парня за службу, Егор подозвал слугу – выпроводить двойника через задний двор, чтоб никто не видел.
Яндыз сверкнул карими очами:
– Веришь ему? Думаешь, не врет?
– А зачем ему врать? – пожал плечами князь. – Какой смысл-то? Да и странно было бы, чтоб никто на богатое «посольство» напасть не попытался!
– Ш-шайтан!!! – не выдержав, выругался царевич. – Попробовал бы кто при отце моем напасть! Эх, худые времена на дворе, князь Егор, худые!
Вожников кашлянул: кто б печалился! Для Орды – да, времена нехорошие, но так татарам и надо – самое время ударить, чего уж тут говорить.
– Обозника того, может, пытать? – Яндыз покосился на завешенную ворсистым ковром стену и понизил голос до шепота: – Как его? Карася Тимоху.
– Можно и пытать, – поерзав на широкой лавке, Егор потянулся к стоявшему на низеньком столике недопитому кубку – вино у хозяина караван-сарая Каима оказалось превосходным. Интересно, сам он его пьет или так, для важных гостей только держит?
– Можно и пытать, – выпив, повторил князь. – Ну, вызнаем что-то… И что? Думаешь, не нападут?
– Нападут! – уверенно бросил царевич. – Всенепременно.
– Вот и я о том.
Поднявшись с лавки, Вожников прошелся по узенькой гостевой комнате, располагавшейся в дальнем крыле дома и вообще-то предназначавшейся для слуг… но сейчас используемой князем для приватной беседы: в покоях для важных гостей вполне могли быть «уши».
– Ты, друже Яндыз, здешние места хорошо знаешь… Вот скажи – где удобней напасть? А мы помозгуем.

На следующий день, столь же ясный и солнечный, как и предыдущий, «посольство» двинулось в путь с солидным опозданием – сначала долго меняли постромки у передней лошади, а затем лопнули полозья сразу у двух саней. Пока ремонтировали да меняли, прошло около двух часов, так что на ночлег стали, еще не дойдя до утесов, расположившись прямо на берегу и выставив надежную стражу. Место для ночлега князь Хряжский, вняв настойчивому совету Егора, выбрал самое что ни на есть удачное – на возвышении, откуда и степь и река как на ладони. Да еще воины (посланные тем же Егором), устроив во льду проруби, облили склоны холма водой – причем делали это не торопясь, вдумчиво и долго, так что все, кому интересно, могли за их занятием наблюдать – даже издалека, хоть во-он из-за тех деревьев, что росли узкой полоской вдоль противоположного берега.
– Плакучие ивы, – поглядывая на потрясающе красивый золотисто-алый закат, ностальгически улыбнулся Вожников. – А нам все равно, а нам все равно, хоть боимся мы волка и сову…
– Какую сову, княже? – недоуменно обернулся орясина Хряжский.
Здоровущий, в богатом, накинутом поверх теплого кафтана плаще и бобровой шапке, он чем-то напоминал Егору портрет типичного феодала из старого учебника истории. Этакий угнетатель крестьян, тиран.
– Да никакую сову, – молодой человек улыбнулся в ответ со всей возможной искренностью. – Просто вспомнилось кое-что.
Хряжский хохотнул:
– И мне вспомнилось! Как-то, отроками ишо, девок мы по таким ивнякам ловили.
Подъехавший ближе царевич сказал:
– Насчет пушек я распорядился уже.
Орясина-князь недовольно почмокал губищами – не очень-то нравилась ему такая ситуация, когда им командовали, тем более – вот этот татарский выскочка, да что делать, приходилось терпеть – на все воля великого московского князя Василия Дмитриевича.
Егор, как мог и если удавалось, сглаживал эти противоречия.
– А что, князь Иван, пушкари-то твои как, изрядные? – спросил он.
Хряжский сразу же приосанился, подобрел:
– Хо! В галку на лету попадут… а то – в ворону аль в воробья даже! Хы-хы…
Захохотал гулко, закашлялся, не обратив внимания на колкие слова Яндыза – мол, из пушек-то мы по воробьям бить не будем.
Заозерский молодой князь тоже поулыбался, а потом, перекрестясь широко, промолвил со всею серьезностью:
– Дай Бог, удачно все завтра сложится.
– Ни-чо, княже! – снова захохотал Хряжский. – Главное, чтоб напали.
А вот это он верно сказал. Егор глубоко вздохнул и непроизвольно поежился: скорее бы все уже началось. Скорее бы!

Рано поутру, как начало светать, дозорные заметили в степи чьи-то стремительные тени – кто-то пронесся конной лавой да снова исчез в тумане, быстро, впрочем, рассеивавшемся, таявшем под лучами морозного зимнего солнца.
Обозные неспешно – никто особо не подгонял – собрались и столь же неспешно пустились в путь, на котором, как помнил Вожников со слов Яндыза, имелось два очень даже неплохих местечка для нападения и одно – относительно удачное: там все же широковато было.
– Н-но!!! – щелкая кнутами, покрикивали возницы.
Весело скрипел под полозьями снег, пахло свежим навозом и дымом костров, еще не успевшим рассеяться, раствориться меж берегами. Ехали так же неспешно, как и собирались – не гнали лошадок, не тратили зря силы.
Верные люди заозерского князя внимательно присматривали за Тимохой. Тот вел себя спокойно, ничего необычного не примечая, ну, разве что впереди уже шли другие сани, не те, что вчера, да и позади – так и все и правильно, менялись!
Через пару часов пути впереди замаячили синевой утесы – огромные, казалось, до самого неба, они стиснули реку своими корявыми заскорузлыми пальцами с такой недюжинной силой, что думалось, лед вот-вот затрещит, вскроется, и весь обоз сгинет в разверзшейся водяной пучине. Кстати, если хорошая пушка да ядро поувесистей – пробьет ли лед? Егор озадаченно сдвинул на затылок шапку – наверное, может и пробить. При особо удачном раскладе.
Первые сани уже втянулись в расщелину, на узкоречье, вмиг стало темно…
– Тимоха Карась лоскутом синим правый рукав обмотал, – подскочив, доложил Егору юный безусый еще воин. – Об куст рукав ободрал, так говорит – чтоб весь-то не истрепался.
– Об куст, – усмехнувшись, Вожников потер руки. – Ну-ну.
Пришпорив коня, подскочил к Яндызу, что-то шепнул… Тот кивнул, посылая гонца к ехавшему впереди Хряжскому.
– Ну, все, – Егор ощутил в груди некое томление, гулко забилось сердце. – Сейчас начнется, сейчас…
Он положил руку на эфес сабли, в любую секунду готовый взмахнуть клинком, скомандовать… и теперь ждал первого выстрела.
Бухх!!!
Полное впечатление, что это, громыхнув, лопнул, раскатился на камни утес – такое было эхо!
Рвануло огнем откуда-то сверху… И снизу сразу послышались отклики: бабах, бабах, бах!
Полетело ядро в последние сани – плохо прицелились, упало рядом, лишь взвились, истошно заржав, лошади.
Егор махнул клинком.
Раз!
Вздернулись на санях борта, как на ладьях – насады, защищая воинов и обозных от летящих с утеса стрел.
Два!
Последние возы – заозерские, с «сюрпризами» – развернулись боками, и, дождавшись показавшихся на реке всадников, изрыгнули из пушечных жерл огненную жаркую смерть – бабах!!!
Как и приказал Вожников, сначала ударила легкая артиллерия – та, что быстрее перезарядить – гаковницы, ручницы – всего было припасено в изобилии. Запев кларнетами – фьють-фьють – полетели во врагов ядрышки – небольшие, сантиметра два-три в диаметре. Хоть и не столь уж легко попасть в скачущего из гаковницы – почти что ружья, однако ж в столь скученную массу – да запросто!
Сразу слетело с коней с дюжину человек. Валясь в снег, жалобно заржали кони. Животных-то было жаль, а вот людей – ничуть. Разбойники, вражины!
Однако же лиходеи быстро опомнились, вновь поскакали, замахали саблями, стрелами затмили небо!
И вновь сверкнул клинок молодого заозерского князя. Теперь уже небо запело гобоем – бу-у-у – то стреляли тарасницы, орудия посерьезнее, калибром сорок пять миллиметров. А потом – снова взмах клинка – ба-ба-бах!!! – ухнули басом «великие пушки».
И сразу – кларнеты-ручницы – успели уже перезарядить, да им в помощь – арбалетные стрелы, а вражьи-то в высоких бортах застревали!
Татарское разбойное войско сметал огненный смерч! Флейты, гобои, басы – ручницы, гаковницы, тарасницы, тюфяки, великие пушки – все рявкали в строгой последовательности, одна за другой – и здесь, в арьергарде и – хорошо слышно было! – впереди. Даже не дошло дело до сабельной рубки! Вернее, враги до нее просто не доскакали – не успели, да и куда – на верную гибель? Как тут поскачешь, когда впереди – словно клокочущее жерло вулкана, огненный рой, музыка боя! Автор «партитуры» Егор, вполне довольный произведенным впечатлением, горделиво вздернул бороду и снова взмахнул саблей – на особо упертых нашлась и картечь! А получите! Нечего мирных гостей обижать. Нате!
Полчаса – и все было кончено. Конечно, и многих обозников настигли татарские стрелы, но то, что сталось с врагами… Нервным лучше не смотреть! Одно кровавое месиво, фарш, где не разберешь, чья голова – человечья ли, лошадиная?
– Да-а-а, – медленно пустив коня в сторону убитых, Вожников убрал саблю в ножны, с улыбкой глядя на скачущего к нему Яндыза. – А я что говорил? Артиллерия – бог войны!
– Ты о чем, князь?
– Как там у вас?
Царевич радостно расхохотался:
– Так же, как и здесь. Даже, пожалуй, повеселее. Да, предателя мы убили – пытался бежать.
Кто-то из воинов, осматривающих трупы, повернул голову к Вожникову:
– Княже, тут, кажись, наши! По-нашему, по-русски ругается.
Егор спешился – среди крови и осколков костей что-то сильно блестело. Доспех? Наверное, это какой-то богатый мирза, пусть и не предводитель, однако ж может кое-что рассказать.
Точно, мирза! Золоченое зерцало, изысканный, заляпанный кровью и чужими мозгами плащ.
– Говоришь по-русски? – Вожников наклонился… и едва успел увернуться от брошенного в него кинжала.
На бросок, впрочем, ушли все последние силы мирзы – татарин сразу же умер, еще до того, как стража забила его копьями.
– Ну вот, – обиженно протянул Егор. – Не зря сам великий Костя Дзю говорил, что боксера каждый обидеть может…
– Умры, сабака!!!
Еще один недобитый враг – надо же, живой и прыгучий, сволочь! – выскочил из-за убитой лошади, словно черт – или, в данном случае, шайтан – из бутылки. Взмахнул саблей:
– Умры-ы-ы!!!
Бух… Быстрый хук слева – и прыгун вернулся в прежнее положение, правда, теперь уже со сломанной челюстью и без сабли – клинок упал в снег.
– Но не каждый успевает извиниться, – все же закончил мысль Егор, прежде чем отдать приказание воинам не трогать пленного. Лучше уж допросить.
– Я сам могу допросить, если позволишь, – хмуро ухмыльнулся Яндыз. – Я знаю, как.

Едва обозники скрылись, прихватив с собой своих раненых и убитых – последних не в снег же зарывать, – как вдруг, словно сам собой, шевельнулся труп лошади, из распоротого брюха ее, еще дымящегося кровью, вылезла наружу тонкая человеческая рука, откинула прочь кишки, и вот уже выбрался – словно родился – юный, лет, может, четырнадцати или пятнадцати, отрок, темноглазый, с русыми, испачканными бурыми ошметками волосами. Огляделся, скривился от боли, потрогав помятую генуэзскую кирасу, еще называемую бригандиной. Сталь спасла от ядра, а вот кольчуга бы – вряд ли.
Поглядев в небо, юноша возблагодарил Аллаха и, припадая на правую ногу, заковылял к утесам.
Где-то рядом с ним прошмыгнул волк или одичавшая собака – еще неизвестно, кто хуже! Подросток выхватил из-за пояса нож и упрямо сжал губы, по всей видимости, намереваясь дорого продать свою жизнь. Оглянулся – ага, вот еще одна тень, а вон – за сосной – две! Стая! Как глупо, глупо, спастись от урусутских пушек и погибнуть вот так, от волчьих зубов…
А звери уже подходили ближе, сжимали кольцо, и видно стало – волки. Серые, отощавшие, голодные. Сейчас набросятся, вот сейчас – вопьются в горло, как будто мало им еды – вон сколько убитых! Или… или им просто захотелось поиграть, удовлетворить свой охотничий инстинкт?
– Идите вон! – махнув кинжалом, словно бы указывая путь, крикнул отрок. – Спускайтесь вон туда, к реке, там сыщете всего вдоволь.
Оп! Вожак стаи – мощный, с широкой грудью и желтыми, с подпалинами боками – повернул лобастую голову, словно бы внял словам… принюхался… И вот уже вся стая побежала за ним к трупам.
Мальчишка перевел дух… и снова услыхал шорох. Кто-то спускался с горы…
– Азат! Ты жив? Вот это чудо!
– Эрчин-бек! Благодарение Аллаху – подаренный почтеннейшим Ильясом-хаджи доспех оказался крепким.
– Рад! Рад, что ты жив, парень. А эти собаки…
– Я узнал одного… Разглядел. Раньше думал, что он утонул – ан нет. Он убил отца, Эрчин-бек! Я обязательно отомщу!
– Отомстишь, да. Конечно. А сейчас пошли, у меня еще остались воины. Как славно, что я тебя повстречал.

Глава 3
Будь моим гостем

Надоело! Надоело все. Господи, господи, как же медленно тянется время, тащится, словно ленивый, запряженный в скрипучую повозку вол, и в этом времени утопаешь, вязнешь, как в патоке, чувствуя, как медленно, без малейшей надежды выплыть, погружаешься в самый глубокий омут, омут ничегонеделания и расслабленной, навалившейся неизвестно откуда лени.
В славной ордынской столице Сарай-ал-Джедид Вожников и все прочие находились уже около двух месяцев – а «великое посольство» все еще не удостаивали аудиенцией ни хан Булат – или Пулат-Темюр, как его звали на местный манер, – ни сам великий эмир Едигей, «делатель королей», сиречь – татарских ханов. Приняли, правда, с почетом, грех жаловаться, предоставили для жительства просторный караван-сарай на самой окраине города и даже иногда звали на пиры – но о деле, о том, ради чего сюда посольство и прибыло, упорно говорить не желали. Ни Булат, ни его кукловод Едигей. И Егор прекрасно понимал – почему. Витовт! Вот в ком причина. Ждали результатов посольства, надеясь переманить великого литовского князя на свою сторону. И в самом деле, какая ему разница – кому из ордынских родов помогать? Была бы выгода.
Ну, да, конечно, наверное, имели место и старые обиды – ведь именно мирза эмир Едигей вместе с ханом Тимур-Кутлугом разгромил объединенное войско Витовта и Тохтамыша на реке Ворскле, но тому минуло уж больше десяти лет – вполне можно было бы и забыть, политика – штука переменчивая, а князья и ханы – не экзальтированные барышни, чтобы сидеть, надув губы, вспоминая бывших врагов. Именно так, вероятно, и рассуждал Едигей, к тому же сам хан Булат ничем таким перед литовцами не провинился – вот посольство от своего имени и заслал.
Витовт, конечно же, тоже тянул – тевтонцы, Москва, да тот же братец Ягайло – нынешний король Польши – врагов хватало, хватало и таких друзей, которые куда хуже врагов, а потому великий литовский князь осторожничал, тщательно просчитывая все возможные выгоды от союза с Булатом… или от сговора с Джелал-ад-Дином. Кстати, был еще царевич Керимбердей и… Яндыз, насчет которого Вожников вовсе не терзался никакими сомнениями. Ясно было, зачем юный чингизид, наплевав на смертельную опасность, поперся с посольством в Орду – свою выгоду ищет. За Яндызом, по тайному велению Егора, конечно, приглядывали, да и сам царевич об этом не мог не догадываться, поскольку дураком вовсе не был и при аналогичной ситуации поступил бы точно так же. Кстати, его возможные связи в ордынской столице следовало использовать, не сидеть же сложа руки!
Подойдя к окну, молодой заозерский князь усмехнулся – вот уж сложа-то руки он не сидел! Ждать, конечно, надоело, оно так, но ведь и действовал – потихоньку, очень и очень осторожненько нащупывая подходы к ханскому «совету министров» – дивану. Еще лучше – к гарему бы, но там запросто башки лишиться можно, по первому же подозрению, все ж диван есть диван, а гарем – гарем! Ханские жены – это не какие-нибудь там вельможи, которых в любой момент одного на другого заменить можно запросто.
Со стрехи над окном – высоким, двустворчатым, со вставленным в свинцовый переплет стеклом – уже который день капало, и во дворе набралась изрядная лужа. С ней, конечно же, управлялись вооруженные метлами слуги, разгоняли воду, однако за ночь лужа набиралась вновь. Оттепель, предвестие весны.
– А весной дороги встанут, – отойдя от окна, вместо приветствия бросил Егор вошедшему Яндызу. – Скоро уже. Что скажешь, царевич?
Чингизид был в аксамитовом синем азяме – кафтане с длинными рукавами и сборками, щегольски накинутом поверх узкого чекменя из тепло-коричневого сукна с серебряным кружевом и узорочьем. Положив руку на эфес привешенного к поясу-татауру кинжала, он кивнул:
– Да, скоро. А ответа от Витовта до сих пор нет – вчера верный человек доложил.
– Чего ж сразу-то не сказал? – попенял сиятельному приятелю Вожников. – Договаривались ведь.
Яндыз пожал плечами, привычным жестом попытался поймать пальцами ус… ан не было уже длинных усов-то – сбрил в конспиративных целях.
– Я и хотел. Да поздно уже было – людина моя ночью явилась.
Вожников спрятал улыбку. Ага-ага… как же. Просто не хотел человечка своего подставлять, вдруг да Егор бы полюбопытствовал… или князь-орясина Хряжский – дурак дураком, но на подлость вполне способный. Все правильно, а как же.
Отношения между царевичем и заозерским князем установились ровные, можно сказать – дружеские: Яндыз из-за своего происхождения в бутылку не лез, разговаривал спокойно, и даже вот, докладывал князю, советовался, хоть он и чингизид, а Егор, честно-то говоря – черт-те кто и сбоку бантик. Нет, князь, конечно, и ватажников под его хоругвями почти десять тысяч… да! Еще две пилорамы и три лесовоза, два «Урала» с «фишками» и один «Вольво», тракторы и на дальней делянке – трелевочник. Вот! Есть у Яндыза трелевочник или «Урал» с «фишкой»? Ага, нету! Тогда и не фиг выпендриваться – и что с того, что чингизид и Тохтамышев сын?
Впрочем, Яндыз и не выпендривался, держался просто и явно был себе на уме.
– Значит, ответа нет, – указав рукой на скамью, Егор уселся за стол, налил из кувшина вина в два серебряных кубка, прищурился и повторил: – А дороги ведь вот-вот встанут.
Чингизид снова попытался покрутить ус, да махнул рукой:
– Думаю, эмир от лица Булата пошлет к Витовту новых людей. И очень скоро.
– Вот именно, – Вожников встрепенулся, пристально посмотрев в умные карие глаза собеседника. – Когда пошлет? Кого? Мы должны это знать.
– Должны, – кивнул Яндыз, задумчиво посмотрев на кубок. – И больше скажу – посланцы не должны выехать из Сарая!
Хорошо сказал, правильно. Именно так рассуждал и сам заозерский князь – мало ли чего еще пообещает Витовту эмир? Вдруг да литовский князь и прельстится да вместо Джелал-ад-Дина станет помогать Булату?
– Н-никогда! – видимо, подумав о том же, царевич гневно хватанул кулаком по столу.
– Александр Македонский, конечно, герой, – не выдержав, хохотнул Егор. – Но зачем же стулья ломать?
– Искандер? – Яндыз недоуменно похлопал глазами. – При чем тут Искандер? Витовт, конечно, великий правитель, но с Двурогим не сравнить же!
– А мы не будем сравнивать, – улыбнулся Вожников. – Мы действовать будем. Твой человек как? Сможет все разузнать вовремя?
– Сможет, – уверенно сказал царевич. – Булат когда-то отобрал у него красавицу жену.
– И после этого допустил к себе? – искренне удивился князь.
– Он маленький человек. Не мирза, не вельможа, не бек… Кому они нужны – маленькие люди? Кто их всерьез опасается? Конечно, никто. Да никто моего человека и не проверял, а мозольщик он знатный.
– Кто-кто?
– Моет хану ноги, мозоли срезает, ногти стрижет.
– Понятно, – кивнул Егор. – Галантерейщик и кардинал – это сила! Хорошо, славный Яндыз, еще немного подождем известий от твоего человека. И если посольства к Витовту не последует…
– Они не выедут из Сарая, – сверкнув глазами, еще раз заверил молодой чингизид.

Хан Пулат-Темюр – Булат, распахнув красно-желтый бухарский халат, сидел в низеньком креслице, опустив ноги в серебряный таз с горячей водой, и, блаженно прищурив глаза, внимал рассказчице – слепой старухе Гаиде-ханум, вдохновенно повествующей о подвигах славного Чингисхана.
– И повелел господин убить всех своих врагов, – нараспев струился тихий скрипучий голос. – Одного убили на охоте, второму отрубили голову, третьему сломали спину и бросили собакам.
– Вах-вах, – покачал головой Булат. – Собакам! Вот так всем им и надо, врагам! Ах, как бы я хотел вот так сломать спину Джелалу! Что ты притихла? Говори, старая Гаиде, сказывай дальше!
Старуха продолжила свою песнь, и хан все так же внимал в полудреме, то проваливаясь в сон, то вновь поднимая голову. Желтокожий, с круглым лицом и светлыми, чуть скошенными глазами, Булат не был красавцем, однако считал себя самым сильным мужчиной в Орде – а как же, у кого ж еще имелся такой вот гарем?! Даже у эмира Едигея, и у того… впрочем, эмир уже стар, и власть его становится все слабее, что с одной стороны – плохо, потому что эмир всегда поддерживал Булата, а с другой – хорошо: зачем поводырь зрячему человеку? Может, пришло время и совсем избавиться от него? Нет, рано – слишком много кругом врагов. Вот бы договориться с Витовтом, и… Или лучше принять помощь Москвы? Но московиты всегда помогали Тохтамышу! Так и Витовт помогал Тохтамышу! Ах…
Хан скривился, словно от зубной боли, и, потянувшись к распахнутому сундуку, вытащил оттуда горсть серебряных монет – дирхемов:
– Возьми, славная женщина. Эй, слуги! – правитель Орды хлопнул в ладоши. – Живо зовите мозольщика. А ты, Гаиде-ханум, пой еще.
Старуха, довольно улыбнувшись, спрятала деньги под юбку:
– Эта песнь уже кончилась. Какую другую желаешь ты, мой повелитель?
– О белой верблюдице. Ну, ту, что поет Ай-Лили.
Ай-Лили… Старая Гаиде скривилась, услыхав имя ненавистной соперницы – молодой, красивой, богатой. О, она сама сочиняла песни, эта гнусная кобылица Ай-Лили, правда, песни-то все выходили глупые, особенно та, что про белую верблюдицу… Но мужчинам они почему-то нравились: и сама Ай-Лили, и ее глупые песенки. Ну, понятно, почему… Эх, быть бы помоложе! Хотя… можно привязать к себе хана другим, сделавшись нужной. О, нет, вовсе не песнями, и не… ну, об этом и говорить-то уже поздно, а вот о другом… Сказительница Гаиде-ханум хоть и старая – недавно пошел пятый десяток – и слепая, однако далеко не глухая и не такая глупая, как эта гнусная дурочка Ай-Лили. О, кое-что Гаиде-ханум услышала, прямо здесь, во дворце – уверенный в себе и давно забытый голос. Сперва даже подумала – обозналась, послышалось, однако вот теперь полагала, что нет. Тот был голос, тот…
– Эй, старая! Ну, так ты поешь про верблюдицу?
– Нет, мой господин.
– Что-что?
Непонятно, чего было в голосе великого хана больше – удивления или гнева? Наверное, все-таки удивления: как это так, какая-то там слепая старуха…
– Мой господин, я хочу предупредить тебя об опасности, – понизив голос, уверенно произнесла Гаиде-ханум.
– Об опасности? – хан удивленно моргнул. – Ты?! Что же ты можешь знать?
– Кое-что могу, мой повелитель, – встав на колени, старуха поклонилась, коснувшись лбом кошмы – гибкая еще была все же.
– Ну… говори, – подумав, милостиво согласился правитель. – Что там у тебя?
– Нам бы с глазу на глаз…
– Вот мерзкая карга! Да нет здесь никого… Говори!
– Совсем недавно я слышала голос, мой повелитель. Здесь, в твоем дворце.
Булат саркастически рассмеялся:
– Голос, ну надо же! Я тоже иногда слышу голоса. Да и вообще, в моем дворце немых нет… ну, разве что кроме некоторых особо доверенных слуг и евнухов. Голос она слышала… И чей же?
– Это был голос царевича Яндыза!
– Что-о?!! – Гневно дернув ногой, хан Булат выплеснул воду на пол: – Яндыза?! Этого гнусного выродка? Так он же в Москве! Подвизается в слугах у лесного князька Василия… чингизид называется! Срам! Постой, постой, старая! Яндыз – здесь, в Сарае, во дворце, в моих покоях?! И никто его до сих пор не узнал?!
– Дворец большой, мой повелитель. Я слыхала голос Яндыза в людской, на заднем дворе. Ну, там, куда привозят дрова, припасы, где всегда толчется много народу, самого простого народу, мой господин.
– Еще раз говорю тебе, глупая: его б узнали тотчас!
Гаиде-ханум упрямо покачала головой:
– Узнали б, если б приглядывались. Но кто будет приглядываться к простолюдину? До мелких людишек никому и дела нет. Усы можно сбрить, бороду и волосы подстричь, перекрасить – переменить внешность легко, мой государь. А вот голос… Голос не сменишь!
– Это точно был Яндыз?! Ты утверждаешь? – Поразмыслив, хан счел за лучшее отнестись к словам сказительницы на полном серьезе – слишком много при дворе плелось интриг, а хан Булат вовсе не был глупцом, хоть иногда и производил подобное впечатление.
– Да. Яндыз. Раньше я слышала его голос часто. Запомнила, как зрячие запоминают лица.
Гаиде-ханум не стала вдаваться в подробности и упоминать о том, что когда-то была подругой той верной няньки Яндыза, казненной по приказу Булата. Что было, то быльем поросло, никогда не нужно жить прошлым.
– Так-так, – озадаченно промолвил правитель. – Значит, если верить тебе – Яндыз здесь, в Сарае! Интере-е-есно, с какой целью пожаловал? Что он говорил?
– Ничего тайного. Обычные слова, о чем говорят на людях. О погоде, о скоте, о детях. Даже имени ничьего не назвал.
Хан недовольно прищурился:
– И что? Где его теперь прикажешь искать, старуха? Сарай-ал-Джедид нынче, конечно, не такой большой, как до разорения Хромцом, но все же… тысяч сто жителей, пожалуй, наберется. Урусуты говорят – иголку в стоге сена легче найти.
– Найдем, – спрятав ухмылку, заверила Гаиде-ханум. – Я запомнила и второй голос. И не раз слышала его во дворце… как раз в твоих покоях. Услышу еще раз – обязательно вспомню, кто.
– Хорошо, – согласился хан. – Я подумаю, как это лучше сделать. Пока же можешь идти и явишься по первому моему зову… Эй, слуги! Да где ж наконец этот шайтан мозольщик?

Орясина князь Хряжский от безделья устроил во дворе караван-сарая забаву: велел слугам вкопать у забора кол да наперебой со своими воеводами швырялся в него комьями глины – кто скорее собьет. Веселая вышла забавушка, истинно молодецкая. Жаль, зрителей маловато было – постоялый двор отдали посольству целиком, и местная шантрапа тут не шлялась. Правда, мальчишки, услыхав богатырский смех, за забор все же заглядывали, и даже, обнаглев, забрались на растущие рядом деревья, смотрели во все глаза, ставки, стервецы, делали.
– Эй, Айгиль! Свистульку свою, новую, против твоей пращи – на того вислоусого!
– Моя праща против твоей дрянной свистульки?! Да ты совсем страх потерял, Аллахом клянусь!
– А победит-то не вислоусый, а вон тот здоровенный батыр! На него, Айгиль, ставь – не ошибешься.
– Батыр? Вислоусый… Ладно, покажь твою свистульку! Она хоть свистит?
Егор тоже вышел на галерею – полюбоваться, поглазеть – с чего такой шум? Сразу узрев плечистую фигуру Хряжского, поискал глазами Яндыза и, не найдя, удивился – что же царевич-то, спит еще? Не похоже, никогда не дрых чингизид до полудня, даже если и ложился поздно.
Подозвав одного из своих воинов, Вожников послал его в каморку царевича – именно так, в каморку, опять же, отведенную Яндызу в чисто конспиративных целях.
– Нету господина Абыза, – вернувшись, доложил слуга. – Говорят, и не возвращался еще.
– Ну, нет так нет. Как вернется, доложишь.
Абыз – так звали в обозе царевича. Князь Хряжский, конечно, обо всем осведомлен был, однако, помня наставления Василия Дмитриевича, язык зря не распускал – уж на это-то ума хватало. И еще кое на что – ишь, какую забаву нынче удумал!
Моросивший с утра дождик перестал, и в прорывах желто-жемчужных облаков проглядывало широкими полосками зеленовато-лазурное небо. Со двора пахло верблюжьим и конским навозом, у хозяйского птичника, важно переваливаясь в грязи, галдели гуси. С галереи – караван-сарай стоял на невысоком, спускавшемся к Волге холме – неплохо просматривался город. С мощеными улицами, кирпичными и каменными домами, керамическими трубами канализации и водопровода, с мечетями и церквями – ордынская столица являлась центром православной Сарайской епархии – и круглыми уютненькими площадями, чем-то – наверное, платанами и фонтанчиками – так похожими на парижские. Вот выйдешь на улицу, закроешь один глаз – и вылитый бульвар Сен-Мишель или, скажем, Клиши, разве что без секс-шопов. Честно сказать, Егору нравился город – чистый, уютный, зеленый, правда, так толком и не оправившийся от разорения Тимура. Вообще же, не везло в последнее время Орде – то чума, то тот же Железный Хромец Тамерлан со своими непобедимыми туменами. Не везло. Однако и того, что еще возрождалось, для общего впечатления хватало, а уж Вожникову – точно имелась возможность сравнивать. Та же канализация, водопровод, фонтаны, стекла в окнах, сады… ах, сады! Они уже и сейчас, казалось, пахли яблоневым и вишневым цветом, хотя и рано было еще.
– Ай, вай! Давай, давай, батыр! Не промажь!
Ах, как орали мальчишки! Впрочем, не только они, среди зрителей хватало уже и взрослых, тем более, что князь-орясина Хряжский, желая славы, велел распахнуть настежь широкие ворота. Смотрите, любуйтесь русской удалью молодецкой!
– А ну-ка, гони свистульку! Обещал!
– Так я…
– Давай, кому говорю! А не то ка-ак плесну в морду!
Тот паренек, что со свистулькой, попытался было, соскочив с дерева, убежать, затеряться, как парижский гаврош в Сент-Антуанском предместье, да не успел малость – ухватили его за шиворот, хряснули в нос да, пустив юшку, отобрали свистульку. А и поделом: не играй почем зря, не хвастай! На прощание еще и пинков надавали – совсем скис пацан, заныл, заплакал, потащился вдоль улицы, воровато кулак недругам своим показывая: мол, ужо, позову старшего брата, он вам…
– Бача! Эй!
Мальчишка остановился, огляделся, зыркнул вокруг глазами заплаканными зелеными – его, что ль, звали? Иль показалось, ослышался? Да нет, по уху-то не били.
– Парень!
Из-за дерева да меж заборами, где рос старый платан – оттуда и звали. Тихо так, но слышно. Подойти? Ага… Башир подошел как-то… лучше и не рассказывать.
– Монету хошь?
Ага, ага, бедолагу Башира именно так и зазывали, а потом…
– Да нужна мне твоя медяха!
– Так не медяха. Дирхем.
– Дирхем?
Снова показалось, что ослышался. Нет, правда – неужто о дирхеме речь шла? Это ж сколько свистулек можно будет у косого Хайнуллы на старом рынке купить! Дюжину! Да что там дюжину – больше, намного больше! И пусть этот шайтан Айгиль со своими дружками описается от зависти! Да. Так!
– Так как насчет дирхема? Или я другого кого попрошу.
– Не, не надо другого! – совсем позабыв про печальную судьбу Башира, парнишка подбежал к платану. – А чего делать-то?
– А то, чего я скажу. И зря языком не болтать – это лишнее.
Шмыгнув носом, ордынский гаврош – звали его Зуятом – с надеждой воззрился на прятавшегося за платаном человека в синем азяме поверх коричневого, испачканного чем-то бурым – то ли грязью, то ли кровью – чекменя. Карие глаза, русые волосы, бородка, шапки нет – потерял, видно, или украли, ухарей тут, в этом районе, хватало. На вид человек вполне приличный, не какой-нибудь там махробатный пес. Махробат – так багдадские да ургенчские купцы развалины старые называли – трущобы. Может быть, это даже и не простой человек, а… скажем – приказчик! Или даже – сам торговый гость, торговец живым товаром, уважаемый всеми человек! Напали на него нехорошие люди, видно, вот и…
И дирхем! На ладони – маленький, блестящий… дюжина свистулек! Больше!
– Ну, что смотришь? Бери.
Зуят несмело протянул руку… оп! Есть монетка! Теплая! За щеку скорей ее, чтоб не потерять.
– Фто делать-то?
– Вон караван-сарай, видишь?
– Уву.
– Зайдешь, найдешь – сам найдешь, особенно не выспрашивая! – Егора-князя, скажешь, здесь я, ранен – помощь нужна… Быстро и тайно. И не в караван-сарай. Понял все?
– Уву, уву…
– Да вынь ты дирхем – подавишься. Все сладишь – еще один получишь.
– Еффе?!
– Беги, давай.
Застонав, незнакомец схватился за руку и откинулся к толстому стволу дерева, впрочем, Зуят этого уже не видел – со всех ног мчался к караван-сараю.
– О! Гляньте-ка! Плакса Зуят прибежал. А что, Зуят, у тебя еще есть свистулька?
Эх, сказать бы вам – срыгнули бы с зависти! Дирхем! Ва! Два дирхема – ва, Алла! Господи, господи, не сглазить бы.
Никто за гаврошем и не смотрел – кому надо-то? Шмыгнув в ворота – а там уж вся толпа и была, – мальчишка пробрался к дому, заглянул на галерейку… Ап! Кто-то крепко ухватил его за ухо, да так, что аж искры из глаз – не вырвешься!
– Ты что тут, пес, шастаешь? Небось украсть чего хочешь?
– Не-а, я к хозяину, Казиму-хаджи.
Неместный схватил – урусут – то Зуят понял сразу, потому про хозяина караван-сарая и вспомнил, если б другой кто схватил – по-другому бы разговаривал. Дирхем… Ммм… Нет, один дирхем все же лучше тетушке Фатьме отдать. Да, так лучше будет. Зато на другой – свистульки!
– Ай, пусти, да?
Освободили ухо, оно запылало, да не до него сейчас – Зуят живенько в дом бросился, на заднюю, для слуг, половину. Там вдруг и углядел на лестнице важного господина – красивого, как весеннее солнце, в алого аксамита кафтане с золотой тесьмой, при сабле. Тут уж никаких сомнений не оставалось: повезло – вот он, Егор-коназ. Сразу-то к нему гаврош, конечно, не сунулся – наказ раненого накрепко запомнил. Выждал, проследил, прошмыгнул – поскребся, как кот, в дверь.
– Ну, входи, кто там?
– Я, господин, к вам.
Егор-коназ, как видно, хорошо понимал по-татарски и даже ничуть не удивился, на лавку кивнул – садись, мол. Уважительный и, видно, не злой, хоть и князь! Сильно он этим Зуяту понравился.
– Вы, господин, Егор-коназ? – все же уточнил мальчишка.
– Ну-ну! – князь моргнул с таким нетерпением, будто только Зуята и ждал. – Тебя послал кто-то? Говори, не бойся.
– Я, господин, и не боюсь. Друг твой в азяме синем тут, недалеко, за платаном, раненый.
– Понял. Молодец. На вот!
Золотой!!! Вот это да! Вот это подфартило!
– Идем, господин, я провожу.
Князь Егор покусал ус:
– Беги пока. Жди за воротами. А я сейчас.
Проводив задумчивым взглядом нежданного вестника, Вожников быстро позвал к себе самых верных людей:
– Местечко тайное в городе присмотрели, да?
Те поклонились:
– Так мы докладали, княже.
– Помню, – Егор нахмурился. – Теперь другое придумать надобно – как туда кой-кого доставить, чтоб не прознал никто.
Питейный дом – майхона – Федохи Утырка, как и положено всем подобным заведениям в мусульманских странах, находился за городской чертой. Впрочем, вполне в зоне свободного доступа, поскольку в ордынских городах не было стен – ханы опасались восстаний и предпочитали не иметь укреплений, чтоб, в случае чего… в общем, действовали по принципу «бей своих, чтоб чужие боялись».
Федохе Утырку отсутствие городских стен было на руку – клиенты приходили часто, распивали, конечно – за тем и являлись, – развлекались с падшими девками, играли в зернь и прочими нехорошими излишествами занимались, за что платили хозяину майхоны сполна кто звонкой монетой, кто продуктами, кто ковер из дома тащил, а кто-то и последний халат снимал – всякое бывало. Обо всех своих клиентах-пьяницах, в магометанском обществе явно порицаемых, Утырок, как и подобает, во всех подробностях рассказывал начальнику округа, вернее, конечно, не самому начальнику, а его заместителю, кривобокому Кариму Истузи, по совместительству – смотрителю местного рынка. Так себе был рынок, мелкий, в основном рыбники, зеленщики да торговцы всякой теребенью – да Карим не жаловался, мзды хватало, да еще вот майхонщик Федоха информацию сливал. Сливал осторожно, далеко не на всех – иные и самому по крайней нужде могли пригодиться-понадобиться, как, к примеру, тот же Рустам-хали, смотритель фонтанов, или даже… Нет. Такие люди обычно и не «светились», приезжали тайно. Вот как эти парни, мелкие приказчики из Бельджамена, застрявшие в Сарае до схода льда. А что? Приплыли по осени с караваном судов, теперь летней водной дорожки ждали. Скучали, а сюда, в майхону, приходили веселиться, да уже, похоже, спускали последние денежки, вот уже и до имущества докатились – ишь ты, богатый какой ковер волокут! Неужто хорасанский?
– Здоров, Федоша, нам бы в покои отдельные.
Ясно, что в отдельные. Майхонщик потеребил рыжую бороду, поклонился: платили эти парни исправно, а то, что до ковра пропились – так с кем не бывает? Федоха всегда относился к людским порокам терпимо, с них ведь и жил.
– Вона, по лествице поднимайтеся, покуда другие питухи не пришли. Ковром-от платить будете?
– Им, Федоша, им!
Идущий впереди молодец с усиками и бородкой, подмигнув майхонщику, засмеялся. Судя по накинутой поверх обычного кафтана дорогой однорядке на волчьем меху – он и был в этой компании за старшего, видать, сам купец или его ближний помощник. Что ж, люди – по всему – надежные, опять же – не в первый раз. Можно и ковром взять, можно. Уж не краденый же, хотя… а хоть бы и краденый – так что с того? Честно сказать, барыжил частенько Утырок, разбойным товаром вовсе не брезгуя.
– На ковер-от взглянуть надоть.
– Так приходи, погляди. Заодно вина принесешь.
– Уж в этом не сумлевайтеся!
Четверо знакомых парней, плюс их главный приказчик – пятый. Ничего и никого подозрительного, да. А ковер-то можно потом соседке продать, молочнице Рашиде, она возьмет с удовольствием и откуда ковер – не спросит.
Пока Федоха распоряжался насчет вина и закуски для новых гостей, пока бегал самолично проверить доставленных осетров, пока с рыбаками ругался, пока то да се, время и пролетело – оглянуться не успел, как уже ближе к вечеру, пора б и ковер посмотреть, а то, бывает, подсунут всякую рвань, потом ни за что не продашь и никаких денег не выручишь. Пора! Пора ковер посмотреть, а как же!
Прихватив с собой кувшин с красным вином, майхонщик ловко вскарабкался по приставной лесенке на второй этаж, куда до того спровадил «приказчиков» вместе с ковром. Те уже веселились, пили, усевшись прямо на кошму в низеньком, под самой крышей, помещении с небольшой жаровней. Сидели не так просто, один все ж за входом поглядывал, как лестница заскрипела – высунулся:
– Кого там несет-то? Ты, что ль, Федоха?
– Я. Кому ж-от и быть?
– Оно и правда. Влезай… Парни! Кабатчик еще вина принес! Цельный кувшин.
– Вот это славно! Ковер-то растаскивайте – пущай поглядит.
Когда, передав кувшин, хозяин питейного заведения влез-таки в каморку, ковер уже был растянут вдоль дальней стеночки, придержали за кромочку, насколько смогли. Смеркалось на дворе, а тут-то и давно было темно, лишь тускло горела свечечка. Однако ж Федохе Утырку света вполне хватило – разглядел опытным глазом и ворсистую шерсть, и изысканно витиеватый рисунок. Он! Хорасанский! Такой ковер немало серебра стоит.
Кто-то прошептал в ухо, обдав перегаром:
– Щупай, щупай ковер-то, гляди!
– Да я уж вижу… помятый. А тута, в углу – моль.
– Сам ты, Федоха, моль! За ночь пропьем – возьмешь?
– За ночь? – прикрыв рукой алчно сверкнувшие глаза, Утырок еле сдержал радость. – Возьму, пожалуй – больно уж вы люди хорошие.
– А еще, – подмигнув, все так же настойчиво зашептал главный, – с купцами из Кафы-города нас сведешь иль с гостями сурожскими. И ковер – твой. Лады?
– Лады. Как раз сегодня, может, и заглянет сурожец один – почти кажный день заходит.
Тут же по рукам и ударили, а сурожского гостя, как тот только явился, кабатчик живенько под крышу настропалил-спровадил. Мол, компания там веселая, а внизу, в майхоне – скучновато нынче.
Сурожец не упирался – влез. Там, наверху, и выпили, и договорились. Караван синьора Сергио Карабатти, купца из Солдайи-Сурожа, отправлялся в Крым завтра с утра – лучше и не придумаешь.
– Возьмете с собой нашего товарища – он из тех мест, – рекомендовал веселый молодой парень со щегольской бородкой и усиками.
– Из тех мест? – Карабатти недоверчиво посмотрел на молодого человека с бледным – даже в свете тусклой свечки – лицом и несколько болезненным взглядом. Кстати, и правая рука его оказалась перевязанной кровавой тряпицей, видать, совсем недавно бедолаге изрядно досталось.
– Си, синьор, – широко улыбнувшись, по-итальянски отвечал раненый. – Будьте уверены, я и мои слуги не доставим вам никаких хлопот.
– Так вы хотите взять еще и слуг?
– Конечно. Я же благородный человек!
– Но…
– И за все заплачу щедро.
В ладонь купца скользнули рейнские гульдены… некогда захваченные Егором еще в Стокгольме. Много тогда поимели – нынче на все авантюры хватало.
– Бене, – тут же согласился купец. – Хорошо. Я вижу, вы и впрямь благородный человек, синьор… э-э-э… скузи…
– Можете звать меня – синьор Моска, – осклабившись, пошутил Яндыз.
Шутить он сейчас имел полное право – это именно его, раненого, только что протащили через весь город завернутым в ворсистый ковер. Душно и не очень удобно – но дело того стоило, от погони удалось оторваться, ни один местный шайтан ничего не заподозрил. Ну, тащат ковер… В майхону? А хоть бы и в майхону, есть ведь и среди мусульман пропойцы, а эти-то – ясно видно – не правоверные, а… Купцы, приказчики – чего с них взять-то? Одно слово – презренные винопийцы!
– Только это, – сразу предупредил купец. – Мне надо вернуться к утру в гостевой дом синьора Феруччи, что на улице Золотых Ослов, напротив русской церкви.
– Это далеко? – Егор обернулся к Яндызу… благородному синьору Моске.
– О, нет, – отозвался тот. – Хорошее, красивое место. Там еще фонтан в виде позолоченных ослов – отсюда и название. Если идти пешком – часа через три будем.
Вожников только ахнул:
– Ох, ничего себе – недалеко!
– Так ведь Сарай – город немаленький.
– Вот и завели б хоть какой-нибудь городской транспорт, трамвай там, конку… или хотя бы омнибус, что ли.
– А что такое… то, о чем вы сейчас сказали, достопочтимый синьор? – допив размерами напоминавшую ночной горшок чашу, с большим интересом спросил итальянец. – Трам-вай… кон-ка… омни…
– Самое простое, конечно, омнибус, – охотно начал Егор. – Это такое маршрутное такси на конной тяге… Ну, карета, обычный воз, колымага, едет всегда по одному и тому же пути, скажем, от причалов до… главного рынка или мечети. Те, кто не хочет тащиться три часа пешком, как вы нам тут всем рекомендовали, может купить би… заплатить вознице, сесть и спокойно ехать.
– Так-так-так, – озадаченно протянул купец. – Молодой человек, да вы – гений! И я знаю, кому продать эту вашу идею. Моему покровителю и другу синьору Феруччи, человеку весьма богатому, знаете ли!
– Идет, – подумав, согласился Вожников. – Только имейте в виду – я тоже в доле. Создадим товарищество на паях – «Сарай-сити-тур» или что-то вроде.
– Да, да! – громко зашептал купец. – Так мы и сделаем, вложимся, все трое – а вы еще и поможете советами. Главное только – дать мзду визирю…
– Лучше уж самому хану, – засмеялся Егор. – ООО «Золотая Орда» – транспортные услуги.
– Есть Синяя Орда и Белая, – словно бы к чему-то прислушиваясь, тихо промолвил Яндыз. – Есть еще и Ногайская, но – Золотая? О такой никто не слыхал, но… название очень красивое, я запомню.
К запьяневшему сурожцу вызвали крытый паланкин, где вместе с купцом, вовсе не таким уж и пьяным, с комфортом поместился и царевич Яндыз – «синьор Моска».
– Я тотчас же пришлю твоих верных слуг к офису синьора Феруччи… – напутствовал беглого приятеля заозерский князь. – В смысле – к его конторе… на улицу Золотых Ослов. Удачи, и да хранит тебя Бог!
– И тебе удачи, брат, – прощаясь, чингизид улыбнулся. – Спасибо за все. Если б не ты…
Егор отмахнулся:
– Пустое. Я ж не так просто тебе помог. Помни, друг мой, зачем мы сюда явились. Я знаю Пулат-Темюра – Булата, знаю Едигея и даже Джелал-ад-Дина. Слыхал и знаю, чего от них ждать. А вот царевич Керимбердей – для меня загадка, впрочем, и не только для меня.
– Ты прав, друг, – Яндыз попытался укусить собственный ус… не достал, сплюнул. – У Керимбердея не так много воинов… но очень много денег. Ему верят генуэзские банкиры, он для них свой. А имея деньги, не трудно достать и войско. Керимбердей жесток и умен, он умеет ждать. Пусть дерутся за престол Едигей и Булат с Джелал-ад-Дином, пусть ослабляют друг друга – пусть. Наступит время, и Керимбердей своего не упустит, это хитрый, жестокий и властный человек.
– Поэтому ты к нему и поедешь.
– Я понял, – усмехнулся царевич. – Все будет, как надо. И еще раз – благодарю.
– Мы встретимся…
– Я найду тебя сам, князь Егор, не сомневайся… ведь еще в моих силах изменить что-то на этой земле.
Вторую часть фразы чингизид произнес по-тюркски, приглушенно-мечтательным голосом, каким обычно читают свои вирши поэты, пишущие о неземной любви. Опасный был товарищ этот Яндыз, царевич без трона, если хоть что-то в этой жизни и любивший, так только этот самый трон.

Проводив взглядом расходившихся в предрассветной дымке гостей, майхонщик Федоха Утырок первым делом еще раз внимательно осмотрел ковер, раскатав его в главной гостевой зале и не пожалев для света полдюжины восковых самых лучших свечей. Ах, какой знатный ковер, да сам падишах не отказался бы от такого! Какой рисунок, какая шерсть! И новый ведь, совсем новый! Вот уж, поистине, Господь лишает пьяниц остатков разума. И этакое-то чудо – вот так запросто взять и пропить? Ну и ну.
Поцокав языком, трактирщик припал щекой к теплому ворсу, улыбнулся… и почувствовав что-то мокрое, дотронулся пальцами, лизнул… Кровь! Определенно – кровь. Так вот, значит, откуда у них такой дорогой ковер. Небось грабанули кого-то, разбойнички-лиходеи… Впрочем, это не его, Федохи, дело. Грабанули и грабанули – и что с того? Мало в Орде грабежей? На том, если уж к слову, когда-то все ордынское государство встало… как вот сейчас встает солнышко, алое, словно кровь. Воздух кругом дрожит, свет с небес голубых чистых льется… денек-то, видать, морозный будет, хоть и недалече уже до весны.

Царевич говорил о некой Ай-Лили, куртизанке, певице или что-то вроде – она имела вход в ханский дворец, одновременно не чураясь и иных вечеринок, где с этой известной в определенных кругах женщиной можно было познакомиться. Быть может, не так просто, но, во всяком случае, стоило попытаться, ибо Ай-Лили являлась сейчас, после поспешного бегства Яндыза, единственной ниточкой к хану.
Да! Сведения о посольстве царевич все-таки добыл, и в нужном месте посланцев ждала засада. В живых не остался никто, о чем и похвастался-доложил князь-орясина Хряжский. Вожников лишь головой покачал:
– Эх, Ваня, Ваня. Прежде чем убивать, спросить надо было.
– А мы, думаешь, не спросили? – гулко расхохотался здоровяк князь. – Еще как спросили, у меня знаешь какой палач? Всем катам кат!
– И что?
– К Витовту они ехали с поручением. Помощь против Джелал-ад-Дина да Керимбердея просить.
Егор ничего не ответил – и так уже все знал, а больше – догадывался. Догадки подтвердились… и что? Булат-хан по-прежнему не очень-то торопился звать «московитов» для официального разговора. Встречу настоятельно нужно было ускорить, и помочь в этом могла только Ай-Лили, местная сказительница и певица, выступающая нынешней ночью в особняке синьора Амедео Феруччи, авторитетного работорговца, предпринимателя и банкира, время от времени кредитующего и самого хана. Вот к Феруччи-то – на улицу Золотых Ослов – Вожников к вечеру и отправился, вот этак запросто, по-наглому, можно сказать.
И неожиданно для себя получил самое доброе расположение хозяина – едва только сослался на свое недавнее знакомство с сурожским купцом Карабатти.
– Да, да, синьор Карабатти – мой добрый приятель и старый друг, – покивав, итальянец с интересом взглянул на собеседника, отрекомендовавшегося «новгородским купцом». – Вы хотите мне что-то предложить? Какое-нибудь дело?
Пронзительные черные глаза торговца сверкнули из-под кустистых бровей неожиданно жестко и требовательно.
– Вообще, знаете ли, я не любитель пустопорожних бесед, – подумав, счел уместным пояснить синьор Феруччи.
Весь какой-то нескладный, сутулый, с тощими, затянутыми в темные штаны-чулки, ногами, он, тем не менее, вовсе не производил смешное или даже забавное впечатление. Может быть, благодаря умному и жесткому взгляду, или даже скорее – лицу: сильно вытянутое, смуглое, с длинным горбатым носом и холеной бородкой, это было лицо не купца – аристократа и воина. На груди купца, поверх синего бархатного кафтана, сверкала тонкая золотая цепочка самой изящной работы, к поясу, кроме кошеля, был привешен изрядных размеров кинжал, впрочем, изящный ничуть не менее, чем украшение на груди.
– Видите ли, мой старый друг Сергио – Сергио Карбатти, это я о нем говорю – прекрасно знает об этой моей слабости и, коли уж рекомендовал вас, так видно, не зря. Говорите же! Что вы хотите предложить? И имейте в виду, уважаемый, я вовсе не привык зря терять время.
– Не потеряете, – хмыкнув, заверил молодой человек. – Дело вот в чем: Сарай-ал-Джедид – очень протяженный город…
Идея о маршрутных такси поначалу вызвала у купца лишь презрительную улыбку, но чем дольше он слушал, тем более благосклонным становился взгляд черных глаза, тем живее шевелились брови. Под конец беседы синьор Феруччи, явно волнуясь, уже начал перебивать:
– Так-так! Значит, повозки едут всегда по определенным улицам, да? Я правильно понял?
– Совершенно правильно, любезнейший господин, – широко улыбнулся Егор. – И хорошо бы разные маршруты… пути… сделать одного цвета – ну, повозки выкрасить, возниц в кафтаны обрядить. «Зеленый» пусть, скажем, от рынка до старой мечети, а «синий» – от ханского дворца до гавани. «Красный» можно вообще вкруговую пустить.
– Да-да-да! – довольно кивал синьор Феруччи. – Я даже знаю, кто будет возницами. Греческая община – я перед ними в долгу… не по деньгам, нет, скорее, в моральном плане.
– Ну, это ваши дела – кого хотите, того и ставьте.
Они говорили по-татарски. Оба знали его неплохо, итальянец, естественно, лучше, но и Вожников в бытность свою в Орде подучил, да и потом не забывал – болтал с супругой, редко упускавшей случая продемонстрировать свое красноречие, тем более – на чужом языке.
– И ведь денег-то на это дело много не надо – повозки должны быть дешевые и, самое главное, вместительные, удобные – чтоб люди могли на каждой остановке садиться в них без помех.
– Так, так, – поглаживая бороду, покивал синьор Феруччи. – Значит, арба не подойдет – колеса слишком высокие.
Егор фыркнул:
– Ну, скажете тоже – арба! Шайтан-арба, кстати – Среднеазиатская железная дорога.
– Какая-какая дорога? Железная?
– Ну, об этом еще говорить рано. Маршрутки наладим пока, а там поглядим. Верно?
– Угу, угу… – почтеннейший негоциант весело сверкнул глазами. – Белиссимо! А вы не такой простой молодой человек, как показались мне поначалу.
Вожников кашлянул, про себя недоумевая – с чего бы это он показался вдруг простачком?
– Понимаете, ведь я же не первый год здесь, – словно прочтя его мысли, купец пустился в пространные разъяснения; как видно, ему иногда нравилось чувствовать себя ментором, – и хорошо знаю все и всех. И о вас… ваше сиятельство, конечно же, слыхал. Вы ведь герцог Заозерский Георг, Джорджио, так?
– Ну, так, – не стал отпираться Егор. – Просто поймите: будучи князем, мне как-то не совсем удобно заниматься купеческими делами.
– Понимаю, – во взгляде собеседника неожиданно скользнуло одобрение. – Предрассудки. Да, их много в Орде. Но эти предрассудки уходят, поверьте – и самые высшие татарские сановники все чаще общаются с представителями генуэзских городов на удивление ровно, никак не выпячивая свое положение. И это вовсе не только потому, что у нас много денег, просто… Мы давно ведем вместе дела и… – Не закончив фразу, итальянец закатил глаза и вздохнул: – Эх, если бы не чума да не Железный Хромец Тимур! Какие бы города здесь цвели! Ничуть не хуже Флоренции, Венеции, Генуи. Тот же Сарай – он и сейчас великолепен, но это всего лишь остатки былого величия.
– И мы придадим его величию новый оттенок, – мягко улыбнулся молодой человек. – Пусть он станет еще и удобным для горожан и гостей. Я могу тому поспособствовать и участвовать, так сказать, материально.
– Как-как?
– Короче, вложусь деньгами. Сколько на первое время надобно?
– Ох! – Синьор Феруччи хлопнул в ладоши и громко, с воодушевлением, рассмеялся. – Об этом договоримся… Кстати, любезнейший герцог, приглашаю вас сегодня вечером к себе – будут гости, будет весело. Всенепременно придите!
Вожников не стал ломать комедию – мол, может быть, и зайду, дела, сами понимаете – просто кивнул:
– Приду. Загляну обязательно, раз уж вы говорите – весело.
– Сами увидите, почтеннейший синьор!
– Да… А будет ли у вас Ай-Лили? – подняв вверх указательный палец, словно бы невзначай поинтересовался Егор. – Много о ней наслышан, а вот послушать да посмотреть пока не довелось.
– Конечно, будет! – со смехом заверил купец. – И не только она. Веселиться так веселиться!
– Что ж, тогда до вечера, любезнейший синьор!
Встав, молодой человек отвесил хозяину учтивый полупоклон – чисто из вежливости, как и положено владетельному князю – и, пряча довольную улыбку, покинул палаццо, выстроенное то ли в итальянском, то ли в мавританском стиле – с тонкими вычурными колоннами и обширной террасой, увитой плющом и виноградной лозой. Слева от фасада, за каштанами и аккуратно подстриженными кустами акации, виднелся фонтан, как видно, отключенный на зиму. Такой же фонтан – только в виде трех ослов с позолоченными гривами и хвостами – располагался напротив ворот, на тенистой улочке, уютной даже сейчас, в зимнюю непогодь.
Впрочем, назвать здешнюю погоду зимней можно было бы весьма условно – с самого утра небо заволокли низкие серо-голубые тучи, моросил нудный противный дождь, чем-то напомнивший Вожникову Санкт-Петербург.
Как ловко сейчас вышло – просто зашел к купцу, без всяких предварительных договоренностей, даже скрывая имя (как оказалось, все-таки – зря). Лишь передал поклон от Карабатти и кое-что предложил. А синьор Феруччи сразу сделал стойку, угадав в «маршрутках» явную прибыль: в Сарае хватало людей не то чтобы зажиточных, а просто не бедных, которые вполне могли позволить себе воспользоваться услугами городского транспорта.
Усаживаясь на углу на подведенного верными, терпеливо дожидавшимися хозяина слугами коня, князь про себя улыбнулся – интересно, сработает ли подкинутая им идея? Хорошо бы сработала, Вожников ведь уже и сам в доле. А чем черт не шутит! Правда, время нужно, а пока… пока, вечером – Ай-Лили! На сию местную знаменитость сначала следует посмотреть – слухи Егор уже пособирал более чем успешно – а уж потом… потом устроить знакомство и отношения, уж коли эта куртизанка имеет влияние на самого Булат-хана – так утверждал царевич Яндыз, а лгать ему в этом вопросе незачем.
Эх, Яндыз, Яндыз… Жаль, конечно, что так все вышло – без сведущего в здешних делах помощника все-таки трудно. Хотя… может, поспешный отъезд царевича еще и к лучшему? Ощущал Егор в новом своем приятеле что-то тщательно скрываемое, скорее всего – властность и стремление интриговать в свою пользу, что было, в общем-то, и понятно – ну, какой же чингизид откажется от борьбы за трон?

Вечером нарядно освещенное многочисленными светильниками палаццо богатейшего предпринимателя, банкира и уважаемого всеми работорговца синьора Амедео Феруччи сверкало не хуже Зимнего дворца мокрой питерской осенью! Все так же лил дождь, к вечеру даже усилившийся, большая часть гостей воспользовалась крытыми носилками-паланкинами, привязанными к паре, а то и к четверке лошадей, рабы-носильщики здесь что-то были не в моде. Кое-кто, правда, по степной привычке прискакал верхом, не обращая никакого внимания на непогоду – да и что с того, что дождь? Ну, льет себе – так ведь не на охоту собрались, на пир! Пати, так сказать, вечеринка – оч-чень любопытно будет на всех посмотреть.
Спешившись во дворе, князь бросил поводья и вымокший плащ проворно подскочившим слугам и по широкой лестнице поднялся во дворец, щурясь от яркого света.
Дородный мажордом в длинном, украшенном многочисленными пуговицами кафтане, почтительно поклонившись, сопроводил нового гостя в просторную залу, залитую трепетными огнями светильников и восковых свечей. Пахло мускусом, вином и еще чем-то таким терпким – пряностями или благовониями, тщетно пытавшимися затмить запах жареного мяса, пробивавшийся, должно быть, из кухни.
– Князь Джорджио Заозерский! – Хозяин в длинной атласной мантии поверх расшитой золотом европейской котты встречал важных гостей лично. – Рад, рад видеть вас, дорогой герцог! Позвольте вам представить: уважаемый мессир Касим-бек, везир, а рядом с ним – почтеннейший кади Сулейман…
Синьор Феруччи с поклоном указал на двух чем-то похожих господ в длинных сборчатых халатах из сверкающей гламуром парчи и чалмах. Один – ханский везир – носил окладистую рыжую (явно крашенную хной) бороду, второй – кади – лишь длинные вислые усы на манер будущих запорожских казаков. Судя по всему, изо всех прочих гостей эти двое были самыми влиятельными, ибо рядом с ними заботливый хозяин и разместил заозерского князя, так сказать – почти по чину.
Другие гости – труба пониже, дым пожиже, – встав, почтительно поклонились, сам же синьор Феруччи бросился навстречу только что вошедшему старику в долгополой собольей шубе и смушковой шапке, богато украшенной самоцветами.
– Ильхор Изырглы, – вежливо улыбаясь, негромко пояснил сосед – кади. – Устроитель ханских охот.
Что ж – тоже вполне достойная личность.
Поджав губы, старик выслушал прошептавшего что-то ему на ухо хозяина вечеринки и отрывисто кивнул Вожникову, не удостоив других и взглядом.
Ну, как же! Распорядитель ханских охот – не хухры-мухры.
Устраивались все на местный манер – по-ордынски – на толстой кошме, за широким низким столом, уже уставленным яствами. Кто-то садился, скрестив ноги, кто-то расположился на войлочных подушках. Егор хотел было подстелить подобную под себя, да не успел, опереженный расторопным слугой.
Похоже, самые важные гости уже явились, и синьор Феруччи решил больше не затягивать с пиром и развлечениями. Улыбнулся, хлопнул три раза в ладоши:
– Отведайте шербета, мои господа! Те же, кому дозволено пить вино… могут его попробовать. Прошу вас, угощайтесь!
Тотчас вокруг чавкающих гостей забегали слуги с серебряными кувшинами, и, хотя большая часть приглашенных явно исповедовала ислам, вино здесь никого не смущало – о знаменитом ордынском пьянстве недаром ходили легенды.
– Ну, будем, князь! – повернувшись, запросто бросил распорядитель охот, чокнувшись с Вожниковым изрядных размеров чашей.
– Будем! – столь же просто отозвался молодой человек, держа в руках кубок, едва ли уступавший своей емкостью чаше.
– Будьте здоровы и счастливы, дорогие гости!
Хорошо хоть вино пил, не водку. Да и так, пара-тройка таких вот чаш – и вполне можно песни горланить, даже поплясать под «Дискотеку 80-х», жаль, девок нет… Хотя…
Проследив за плотоядным взглядом соседей, Егор обнаружил танцовщиц – юных, с голыми животами, дев, пока еще прятавшихся за колоннами, рядом с музыкантами, что-то тихо наигрывающих на зурнах и лютнях… или как там назывались их музыкальные инструменты с длиннющими грифами? Играли что-то тихое, заунывное, еще не пришло время танцев и песен.
– Говорят, наш торговец пригласил сказителя Хараима-кызы, – погладив вислые усы, уже доходя до нужной кондиции, заговорщически подмигнул Вожникову сосед слева – судья.
– А я слышал об Ай-Лили, – улыбнулся князь. – Говорят, она приглашена тоже.
– О, эта потаскушка! Тьфу! Слыхали ее «Белую верблюдицу»?
– Нет. А что?
– О! Сами увидите.
Заинтригованный Егор пригубил кубок и вздрогнул: кто-то вдруг резко и гнусно завыл, словно дикий волк.
Среди собравшихся прошелестел одобрительный гул.
– Хараим-кызы. Сказитель! – пояснил Сулейман, показывая на объявившегося прямо перед столом на невысокой террасе толстогубого молодца с повадками третьесортного мачо. Молодец был одет в длинный белый чекмень, подпоясанный под дородным брюхом узеньким золоченым поясом, обутые в мягкие сафьяновые сапожки ноги поочередно потоптывали-постукивали по террасе, как видно, отбивали ритм, в руках сказитель держал покрытую лаком бандуру, напоминавшую круглую балалайку. Домра, наверное.
– Й-ыи-и-и-и!!! – ударив по струнам, снова завыл Хараим-кызы.
Немного повыв, вполне профессионально распаляя гостей, сказитель почмокал губами и наконец начал петь.
Лучше б он этого не делал! На взгляд, точнее – на слух Егора, – словно заблеял баран, причем прямо на глазах кастрируемый.
– Хэ-э-эу! Ххэ-э-э-у!
Пел Хараим-кызы по-татарски какую-то грустную и тягучую песню про матушку-степь, про «настоящих пацанов» – древних героев и их верных жен, вечно ждущих своих мужей из дальних походов. Этакий ордынский вариант так называемого «русского шансона», вполне способный выжимать у непритязательной публики скупую мужскую слезу.
– Ах! – не стыдясь, заплакал кади. – Как поет, стервец! Как поет!
Кстати, и многие из гостей тоже утирали слезы. Что ж, на вкус да цвет товарищей нет.
– Э! Хараим! – дождавшись конца песни, судья Сулейман неожиданно вскочил на ноги. – Пять баранов тебе дарю! Они твои – да. Ай, маладец!
– Девять баранов! – горделиво поглядывая на кади, тут же перебил везир, на что устроитель ханских охот лишь брезгливо оттопырил нижнюю губу:
– Две дюжины! Так! Пой, Хараим, пой.
Поклонившись, толстогубый сказитель поудобнее перехватил домру и затянул новую песню, куда веселее прежней:
– Еду-еду по степи-и-и-и!
Народ заулыбался, забил в ладоши.
Егор усмехнулся: подобных песенок он много знал, хоть и терпеть не мог, да волей-неволей слушал: их активно впаривало «Дорожное радио», а никакого другого в глуши, где Вожников раньше жил, не имелось.
– Еду по-степи-и-и… Саксаул растет – хорошо-о-о-о…
Ага, ага… Такое Егор слышал, слышал – едешь, слушаешь мотор, сенник поешь… Вот и тут – саксаул растет – хорошо. Самый изысканный вкус!
– Пастушья сумка растет – хорош-о-о-о! – дружно подпевали собравшиеся (кто еще мог петь). – И фиалка растет – хорошо! А чертополох – плохо!
– Вах, Хараим! Вах!
Вожников старался не налегать на спиртное – кроме вина к столу подавали и русские хмельные квасы, и медовуху – не за тем сюда пришел, чтоб просто напиться, даже и в компании вполне могущих оказаться когда-нибудь нужными людей. Ай-Лили – ну где же ты? Где?
Губастик Хараим пел долго, его уж под конец и не слушал-то никто – по крайней мере, такое впечатление сложилось у молодого князя при взгляде на упившихся гостей. Кто-то спал уже, прямо здесь, на кошме, кто-то, осоловело выпучив глаза, пытался о чем-то спорить с соседями, а кое-кто, не стесняясь, блевал в дальнем углу. Подобные нравы давно обжившегося в Сарае синьора Феруччи, судя по его виду, отнюдь не шокировали – привык. Итальянец бодренько подсаживался к самым важным гостям, о чем-то говорил, шутил, выпивал – выпил и с Егором, подмигнул:
– Ждете знаменитую Ай-Лили, сиятельный герцог? Сейчас она будет… Сейчас…
Привстав, купец жестом подозвал управителя, и тот, почтительно кивнув, убежал куда-то за колоннаду, откуда почти сразу и выбрался на террасу. Громко, перекрикивая гомон гостей, объявил:
– И вот наконец несравненная Ай-Лили – танцовщица и певица!
– Вах! – заволновались собравшиеся – те, кто еще мог испытывать хоть какие-то чувства. – Ай-Лили! Вах! «Белую верблюдицу» хотим!
Светильники вдруг резко поумерили пыл – большую часть их проворно погасили слуги – за колоннадой глухо зарокотали барабаны, забили, зазвенели бубны, и под щемящее-грустный аккомпанемент домр и зурны на террасу выбежала босая женщина в длинной, с капюшоном, накидке из зеленой полупрозрачной ткани, расшитой золотистыми блестками.
– Ай-Лили! – закричали гости. – «Белая верблюдица» Ай-Лили!
Князь с интересом всмотрелся. Танцовщица поклонилась и, на миг замерев, резко вскинула голову, сбросив с себя накидку. Прошлась по краю террасы в танце и запела высоким голосом, чистым и звонким.
Как пояснил купец, эту песню – «Лейла и Меджнун» – Ай-Лили исполняла по-персидски, и Вожников не понимал слов, однако мотив был запоминающимся и приятным. Как и сама певица – худенькая, большеглазая, озорная. На вид Егор дал бы ей лет двадцать пять – едва ли больше, а даже, наверное, и меньше. Длинные, с разрезами, шальвары, браслеты на руках и ногах, ярко-зеленый, щедро покрытый жемчугом лиф, вставленный в пупок драгоценный камень. Черные, почему-то подстриженные, волосы, большие антрацитовые глаза – Ай-Лили чем-то напомнила Вожникову французскую певицу Ализе в пору ее юности – действительно, была похожа, разве что здешняя гурия держалась и двигалась куда как изящнее.
Закончив песню, Ай-Лили тут же затянула другую, о нечастной любви, а потом – в том же плане – и третью, после чего, резко упав на колени, на секунду замолкла и под одобрительные возгласы резко вскинула голову:
– А теперь – песня о белой верблюдице!
Народ, похоже, только того и ждал – все сразу оживились, закричали, захлопали. Музыканты заиграли куда как активней и громче, на террасе появились танцовщицы, одетые точно так же, как и сама Ай-Лили, разве что украшений на них было поменьше.
– Белая верблюдица у меня жила, – затянула певица, – белая верблюдица…
Гости радостно подпевали, а Егор про себя недоумевал – и чего такого в этой песне? Чего ее так все ждали? Текст – явно текст, а не стихи – примитивный до неприличия, мотив – самый незатейливый, типа как у кого-нибудь из российской попсы или… Нет, тут что-то другое было, что-то такое, что притягивало взгляды и слух, невольно заставляя подпевать:
– Белая, белая верблюдица!
Диско!
Егор едва не поперхнулся вином. Ну, точно – ритм диско. Эти повторяющиеся движения, куплеты… вот еще бы акцентировать барабаны – было бы очень похоже… ммм… скажем, на Сандру, или «Си. Си Кейч», или даже на «Модерн Токинг». Да, что-то такое, несомненно, в музыке Ай-Лили слышалось, правда, едва-едва – но публике хватало и этого.
Даже кади и везир подпевали, прихлопывали:
– Белая, белая верблюдица-а-а!
Устроитель ханских охот до такого не опускался. Несмотря на выпитое, вел себя сдержанно, однако головой в такт нехитрому мотиву кивал и даже блаженно щурился.

Егор познакомился с певицей уже ближе к утру – вечеринка затянулась надолго, однако часть гостей уже отправилась восвояси, а часть упилась до такого состояния, что многих слуги просто разносили по опочивальням отсыпаться. Все важные гости за исключением молодого заозерского князя уже давно покинули гостеприимное палаццо купца, по плоской крыше которого все так же били унылые дождевые капли.
Лениво потягивая вино – хоть, в общем-то, и не хотелось больше, – Вожников в нетерпении ожидал хозяина, обещавшего познакомить гостя с красавицей Ай-Лили. Да уж – вот уж точно – красавица! Хотя на ордынский манер – вовсе нет – тоща слишком и груди – не дынями. Такая же, как и Елена…
Вспомнив свою юную супругу, князь прикрыл глаза, на устах его заиграла легкая мечтательная улыбка – вспомнились лучистые Еленкины глаза, ямочки на щечках, когда улыбается, ласковый и нежный голос…
– Вы – князь Джорджио? – ласковый и нежный голос донесся словно издалека.
Молодой человек обернулся:
– Да! Ой…
Позади него стояла Ай-Лили, уже в алых сапожках и накинутом поверх гм… концертного костюма летнике с длинными прорезными рукавами.
– Я слышала, вы хотели со мной познакомиться, князь.
– Да, это правда, – справившись с внезапно охватившим его волнением, поспешно кивнул Егор. – Думаю, я в этом не одинок.
Танцовщица засмеялась, показав белые зубы:
– Нет, нет, не одиноки. Джорджио – какое странное имя.
– Зовите меня Егор. Думаю, наш любезный хозяин уже сообщил вам обо мне все, что знал – а тайн от него в Сарае немного.
– Я тоже много чего знаю, – покивала красавица Ай-Лили. – Однако правду говорят: многие знания, многие печали. Вы приехали издалека, так?
– Вы ж знаете.
– Знаю, – нагнувшись, темноокая гурия заглянула собеседнику прямо в глаза… и неожиданно отпрянула. – Да-а… вы совсем из далекого далека явились… я даже не знаю откуда… точно – не только с Руси.
Откуда она это знает? Вожников нервно провел рукой по подбородку и, спохватившись, предложил девушке сесть и выпить вина.
– Я б с удовольствием, но… здесь как-то слишком уж неуютно, – вежливо отказалась певица. – Знаете что, любезнейший князь, а давайте поедемте ко мне! Я приглашаю вас в гости, да… Хотя уже, верно, поздно… или, скорей, рано – утро уже. Нелепое предложение, нет?
Ах, как дернулись пушистые ресницы, как томно сверкнули глаза!
– Почему же нелепое? – улыбнулся молодой человек. – Кто ходит в гости по утрам – тот поступает мудро!
– Так поступите же мудро, князь!
– Со всей нашей охотой!
Вскочив на ноги, Егор хотел было галантно поцеловать даме ручку, но вовремя опомнился: в конце концов, на дворе не восемнадцатый век, а начало пятнадцатого – не так поймут.
– Я выйду раньше, – стрельнув черными глазами по сторонам, деловито сказала певица. – Буду ждать вас за фонтаном Золотых Ослов, увидите мои носилки и лошадей.
– Я тоже верхом, и мои слуги…
– Дайте мне слово, что поедете без слуг! Я никого здесь не боюсь, но… к чему лишние пересуды? Зачем лишние глаза, языки? Поедемте со мной в одном паланкине… или вы опасаетесь за свою честь?
Игривая улыбка мелькнула на миг на сахарных устах юной гурии, мелькнула и тут же пропала.
Вожников поклонился:
– Скорей, это вам нужно опасаться за свою… Ой! Глупость сказал. Нет, со мной вы можете ничего не…
– Бросьте, князь, – с неожиданной болью воскликнула Ай-Лили. – Скажете тоже! Какая может быть честь у танцовщицы?
Егор закусил губу, глядя вслед уходящей певице. Ох, как нравилась ему эта женщина… девчонка, если уж так, по возрасту, брать. Какие там двадцать пять – едва ли двадцать. Но умна, несомненно, умна, бойка на язык и умеет – умеет! – кружить мужикам головы. На том, верно, и живет, чтоб не сказать большего.
Немного выждав, молодой князь зашагал к выходу, осторожно переступая через храпящих гостей, которых слуги еще не успели вынести из залы.
– Уже уходите? – синьор Феруччи возник из-за колоннады, словно тень.
– О, да.
Поблагодарив за гостеприимство, Егор вежливо наклонил голову. Так, слегка, как и положено князю перед купцом, пусть даже и перед банкиром, олигархом. Есть понятие деньги и есть честь, так второе куда выше первого! Впрочем, в пятнадцатом веке это все уже сильно размылось, особенно там, где торговый и банковский капитал значил очень и очень многое. В итальянских городах-республиках. Немного – в Новгороде, в Ганзе… и вот здесь, в Орде. Несколько десятков торговых генуэзских факторий – одна Кафа чего стоит! Прав купец – если б не чума да не хромоногий Тимур…
– Хочу вас предупредить, уважаемый, – хозяин проводил высокого гостя до самого входа. – Предупредить об этой женщине – Ай-Лили. О, она не только танцовщица и певица. Она еще и колдунья, гадалка и… Ведите себя с ней осторожно, мой дорогой князь, и помните – в Орде бесследно сгинули многие.
Что это было – завуалированная угроза или просто дружеское предупреждение, – молодой человек не стал разбираться сейчас. Некогда было – влекомый внезапно вспыхнувшим чувством, он махнул рукой выскочившим во двор людям – своим верным воинам:
– Возвращайтесь на постоялый двор, парни.
– Но как же…
– Я сказал – поезжайте! Я буду, гм… возможно – завтра… во второй половине дня.
Дружинники – дюжина молодых парней – вскочили на коней и проводили взглядами отъехавшую от фонтана Золотых Ослов кавалькаду – подвешенный меж четырьмя вороными паланкин и трех всадников самого разбойного вида.
Прогрохотав копытами по мостовой, кавалькада свернула за угол и скрылась из виду.
– Никита, Авдот, – тотчас махнул рукой старшой, десятник Евлой. – Едем, глянем – мало ли что…
– Но господине же приказал…
– Кроме господина, есть еще и госпожа Елена, – звякнув кольчугой, Евлой пригладил усы. – А она наказывала другое. И если по нашей вине с князем хоть что-то случится… мы все нашу княгинюшку знаем.
– Да уж… – дружинники переглянулись. И в самом деле, на расправу княгиня была коротка.
Десятник махнул рукой:
– Ну, что стоим? Едем. Стражники нынче нам не указ – князь оставил пайцзу.
Тусклый и призрачный свет раннего ордынского утра едва проникал под покрывало изысканного паланкина, качающего столь сильно, что пару раз Егор невольно касался руки своей обворожительной спутницы, а один раз – на повороте – они даже соприкоснулись щеками.
– Князь, вас не укачало?
– Нет, – молодой человек сглотнул набежавшую вдруг слюну и честно признался: – Жду не дождусь, когда же мы наконец приедем.
В ответ прозвучал шепот:
– Чего же ждать?
Вожникову, конечно же, показалось, будто он ослышался – все-таки пятнадцатый век на дворе, к тому же – Восток… Однако юная гурия вдруг прижалась к нему со всей страстью, а на губах князь ощутил поцелуй! Поцелуй горячий и страстный, не оставляющий времени ни на что. Правильно вымолвила Ай-Лили – чего ж еще ждать? Ее ловкие руки уже снимали с князя кафтан, сам же Егор дотронулся ладонью до теплой девичьей талии, погладил пупок со вставленным самоцветом… нырнул пальцами под лиф, ощущая набухший сосок… и томный вздох, и нежное трепетание…
– Ах, князь, князь…
Высвободив упругую грудь, отлетел в сторону лиф, горячие ладони князя скользнули под шальвары… стащили, отбросили…
– О, мой князь… князь… князь…
Два тела слились в одно в несущемся по пустынным улицам паланкине, из которого вскоре донеслись стоны.
– Мой князь…
Жаркие объятия красавицы, полумрак, стук копыт и качающиеся носилки. Вот чем-то запахло… розами?
– Это мой сад, князь… Мой дом. Мы приехали. Будь моим гостем!
Они вышли, обнявшись и едва накинув одежду – Вожникову показалось, будто в большом доме певицы совсем не было слуг. Нет, они, конечно, были, но старались не попадаться на глаза.
– Что это за запах? – войдя в просторную, выложенную разноцветными поливными изразцами прихожую, тихо поинтересовался Егор.
– Розы, – засмеялась танцовщица.
– Зимой?!
– У меня же зимний сад! Впрочем, есть и летний. Поднимайся… что ты стоишь, князь? Поднимайся и жди меня там… увидишь.
Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, молодой человек замер перед распахнутой двустворчатой дверью, ведущей прямо в опочивальню к широкому ложу, устланному шелковым покрывалом цвета маренго. Желтый, тоже шелковый, балдахин над ложем был поднят, от дымохода под глиняной лавкой – кана – веяло приятным теплом.
– Я велела слугам топить пожарче, – прошелестел голос прелестницы. – Что ж ты не раздеваешься, князь? Боишься замерзнуть?
Откуда ж голос? Где сама хозяйка? Егор оглядывался, не видя перед собой никого…
– Не туда смотришь, ха!
Смех. И на ложе… Она уже там, под покрывалом – обворожительная гурия райских снов.
– Погладь мне спинку… я так люблю, когда это делают мужчины.
Молодой человек не стал отказывать, и вскоре опочивальня огласилась стонами, на этот раз, казалось, даже куда более бурными, чем в паланкине. Голая Ай-Лили извивалась, словно сытая потягивающаяся пантера или тигрица, постанывала, закатывая глаза, особенно, когда Вожников ласкал языком ее грудь, и вот, наконец, вытянулась, дернулась… на миг застыла, гладя любовника по плечам.
– Ах, князь мой…
– Ты… ты как сон, как виденье! – честно признался Егор.
– От меня тебя тянет в сон? – Юная куртизанка томно расхохоталась, в антрацитово-черных глазах ее плясали коварные золотисто-желтые искорки. – Нет, правда тянет? Так давай поспим.
– Нет, нет, что ты, – замахал руками молодой человек. – Давай со сном не будем торопиться.
– Как скажешь… – сбросив покрывало, Ай-Лили поднялась с ложа, ничуть не стесняясь своей наготы – да чего тут было стесняться? – Пойду, принесу вина. Не хочу звать сюда слуг, пусть мы просто будем вдвоем – верно?
– Так. Верно.
Вино оказалось чудесным, а исходящий от танцовщицы запах…
– Это розовое масло. На вот, намажь мне плечи.
– Со всем нашим удовольствием, моя госпожа.
Плечи. Нежные, немного смуглые… или просто загорелые? Да где эта девчонка успела бы загореть сейчас, зимой? Линия позвоночника… можно пощупать косточки… вот так…
– Ах, как приятно, мой князь!
А теперь погладить спинку, и эти ямочки… такие же, как и у… Обхватить руками талию, с силой сжать… И снова…
Снова стоны… и мерный скрип ложа, и дыхание… отрывистое дыхание любви.

– Смотри – это зеркало! – приподнявшись, похвасталась девушка, взяв со стоявшего рядом с ложем столика небольшой кусок круглого стекла. – Настоящее, венецианской работы. Смотри туда – что ты видишь?
– Тебя.
– А так?
– А так – себя.
– А я вот тебя не вижу.
Куртизанка взглянула на молодого человека с неожиданным страхом, быстро сменившимся простым любопытством, а чуть позже – и жалостью.
Вожников заметил все эти перемены и, взяв девушку за руку, тихо спросил:
– Я чего-то не знаю?
Ай-Лили качнула черными локонами:
– Ты – знаешь, а вот я… Впрочем, догадывалась – читала в твоих глазах.
– И что? Что же ты там прочитала?
Взгляд Егора выражал надежду… надежду непонятно на что. Кажется, синьор Феруччи предупреждал, что эта девчонка – колдунья.
– Ты точно хочешь это знать? – Зрачки юной гурии расширились, как у курительницы гашиша.
– Да, хочу, – шепотом ответил молодой человек.
Танцовщица пожала плечами, восхитительными, еще скользкими от розового масла:
– Что ж… Ты чужак, я это ясно вижу.
– Многие здесь чужаки.
Девушка дернулась:
– Нет, ты не понял. Ты – чужой не только здесь, но и… везде! Человек ниоткуда, без дома, изгой… И знаешь, ты никогда… – тут Ай-Лили вдруг замолкла, словно сама себе захлопнула рот.
– Что – никогда? – спокойно спросил Егор. – Продолжай, коль уж начала.
– Нет, – девушка поспешно высвободила руку. – Я не буду ничего тебе говорить. И вообще…
– Не хочешь сказать, что я никогда не вернусь обратно в свой мир, да? Так я и без тебя это знаю.
– Откуда?!
– Ты ж не одна – колдунья, – Вожников неожиданно улыбнулся. – А вот насчет дома ты не права. Дом у меня все-таки есть… даже целое княжество. Слушай! А ты не обидишься, если я тебе кое-что посоветую насчет твоих песен?
– Что? Песни?
– Не столько песни, сколько музыка. Ее можно сделать значительно лучше.

Глава 4
Ордынские заморочки

– Ну, нет, не так, не так вы играете! Хорошо, но все же – не так! – Егор подошел к барабанщикам. – Дело в том, чтоб получалось не просто громко, но еще и в унисон.
– Как-как, господин? – поклонившись, уточнил один из музыкантов – юноша с большими, чуть раскосыми, как у газели, глазами.
Вожников махнул рукой:
– Вместе все. Разом. Ну, пробуем? И главное – бас, бас тоже точно так же должен звучать, вместе с барабанами, а не отдельно, понятно?
Оборудованные толстыми струнами три домры – точнее, те, кто на них играл – разом кивнули.
– Ну, еще раз, и…
На этот раз вроде бы что-то и начало получаться, такое вот ордынское диско – музыкантам, в большинстве своем молодым безусым парням, и самим такая музыка нравилась, привлекала, наверное, новизной своей, необычностью. Да и Ай-Лили пришла в восторг – еще на вчерашней репетиции, когда не так уж и слаженно играли. Басовая, вместе с ударными, партия – это оказалось новым, тем более, плотный диско-ритм в сто двадцать ударов в минуту.
Егор музыкантом не был, даже на гитаре не играл, но тут – старался, делал, что мог, или так, как ему виделось. Ай-Лили обещала переговорить с ханом Булатом на важную для заозерского князя тему, мало того – побудить правителя Орды действовать в нужном Вожникову направлении. Вот как раз сейчас черноглазая гурия вместе с тремя музыкантами – лютней, домрой и бубном – услаждала слух благородного хана все той же «Белой верблюдицей» пока еще в традиционной восточно-унылой аранжировке, без всякого музыкального экстремизма, которым, наверное, можно было считать по нынешним временам и простое диско.
– Раз-два, три-четыре, – считал удары барабанов Егор, да до того увлекся этим занятием, что не сразу услышал звонкий знакомый голос за своей спиной.
Да уж, услышишь тут, как же, когда – бумм-бумм-бумм! Эх, были б еще колонки с усилителями.
Оп! Увидев заглянувшую в залу хозяйку, музыканты моментально перестали играть, лишь один молодой барабанщик все бил по своему инструменту, бил…
– Эй, эй, Муртаза! Эй!
Смущенно ойкнув, зарвавшийся парень проворно отскочил в сторону, давая пройти Ай-Лили.
– Я смотрю, у вас с каждым днем все лучше и лучше получается, – подойдя, заценила танцовщица.
Вожников подбоченился:
– А то! Давай и ты с нами – поглядим, как будет!
– Нет, нет, не сегодня, – девушка устало опустилась на кошму. – Завтра все, завтра… и не с самого раннего утра. К полудню все подходите, ясно?
– Поняли, госпожа!
Поклонившись, музыканты простились со своей молодой хозяйкой, быстро покидая дом – все-таки было достаточно поздно, хоть и не ночь, но сумерки уже фиолетились вовсю, а над освободившейся ото льда Волгой стоял густой промозглый туман.
– Я выполнила твою просьбу, князь, – улегшись на спину, красавица вытянула руки и ноги. – Ах, как хорошо! Кажется, все время бы вот так и лежала.
– Устала, душа моя?
– Спрашиваешь!
– Ну, так я тебе сейчас помогу. Давай-ка руки… Ага…
Проворно расстегнув многочисленные пуговицы, молодой человек освободил танцовщицу от кафтана, а уж после пришла очередь узенького жакета без рукавов, этот, правда, был на завязках…
– Ой, славно как…
Полуголая гурия, притворно прикрыв ладонями грудь, перевернулась на живот, оглянулась с лукавой улыбкой:
– Помассируй-ка мне спинку, друг мой. Ну, так… как ты умеешь.
Уж конечно, Егор не заставил себя просить дважды, да и какой бы мужчина на его месте устоял? Разве что слепоглухонемой евнух.
– Ах, милый князь… ты всегда знаешь, чего я хочу.
Вожников хмыкнул: ну, еще бы не знать, догадаться – дело нехитрое.
Немного помассировав девушке плечи, он пробежался пальцами по позвоночнику, словно по клавишам невидимого рояля, потом погладил красавице живот, задвинул ладони чуть выше – лаская грудь… И отпрянул, скинул одежду, быстренько перевернул любовницу на спину и стащил с нее шальвары…
Они предались любви тут же, на кошме, в парадной зале… можно сказать – прямо на пороге, ибо двери выходили во двор – и от этого было еще слаще, а страсть – еще неистовей, чем обычно.
– О, князь мой, князь! – стонала танцовщица. – Бог послал тебя мне, Бог… пусть даже на время.
– Откуда ты знаешь, что на время? – отдышавшись, на всякий случай уточнил молодой человек.
Гурия улыбнулась:
– Я же колдунья – ты забыл? Умею разгадывать и толковать сны… Вот и сегодня растолковала сон самому хану. Ему приснился черный баран, непослушный, упрямый – я ему сказала: это Витовт, как ты и учил. Не следует, мол, ему верить.
– Так он что же, задумался, хан-то?
– Ну, еще бы! Второй такой сон – и все я их ему толкую.
– А ты…
Вожников хотел было спросить, спит ли Ай-Лили с ханом Булатом, но вовремя опомнился, посчитал подобный вопрос неприличным и неуместным. В конце концов, какое ему дело, с кем Ай-Лили спит? Она свободная женщина, и он ей не муж, да и вообще – кому какое дело до морального облика ордынских певуний-танцовщиц?
– С Булат-ханом я сплю лишь иногда, – прищурившись, неожиданно промолвила девушка. – Когда ему захочется, а это бывает не так уж и часто. Ты полагаешь, я могла бы протестовать?
Егор смущенно отвел глаза:
– Ну, нет, конечно. Да и вообще – не об этом я. Я что, тебя о чем-то спросил?
– Нет. Но хотел спросить – я же чувствую.
Что связывало этих двоих, кроме секса и музыки? Вожников ощущал подспудно, что не только это, и так же, наверно, полагала и сама Ай-Лили – молодых людей тянуло друг к другу… даже просто провести время, поговорить – танцовщица оказалась девушкой умной и много чего знающей, к тому же – без всяких комплексов, даже в смысле болтовни.
– Понимаешь, князь Егор, я просто знаю, что от тебя мне никакой опасности не исходит, вот есть у меня такая способность.
– У меня тоже есть, – не сдержал улыбку князь. – Точно такая же – предчувствие близкой опасности. Из-за нее я, можно сказать, и здесь сейчас.
Вожников помрачнел, правда, ненадолго – прикрыв глаза, замотал головой, словно бы отгоняя нахлынувшие не к месту воспоминания: лесовозы, пилорамы, баня…
Черт дернул тогда в прорубь нырнуть!
– Не грусти, милый! – прильнув, задорно подмигнула куртизанка. – У меня куда больше поводов для уныния, однако же я всегда весела… нет?
– Ты очень славная девушка, – поцеловав гурию, сказал Егор. – И очень красивая.
– В жены меня возьмешь?
– Но я же…
– Молчи. Я знаю, что нет. И дура – что спрашиваю.
Вожников молча провел девушке по спине:
– Ты не дура, нет – умная. И даже очень. Мне очень повезло, что я тебя повстречал.
Молодой человек говорил искренне, и Ай-Лили эту искренность почувствовала, даже призналась:
– Да ладно, все ж и ты мне кое в чем помог. Может, и выйдет все с этой новой музыкой. Мне так, по крайней мере, нравится, а другие привыкнут.
– А ты еще кордебалет найми, – посоветовал Егор.
– Кого?
– Ну, полуголых девок – пущай позади тебя пляшут, больше народу на них глазеть будет.
Гурия неожиданно вскочила на ноги и протестующе замахала руками:
– Девок? Ну, нет уж. Пусть глазеют только на меня! А что? Не на что посмотреть, да?
– Да есть на что! – восхищенно поняв вверх большой палец, Вожников на коленях подполз к танцовщице и, обняв ее за бедра, поцеловал в пупок. – И вот еще, ты на базарах да площадях поешь?
– Нет! – девушка возмущенно фыркнула. – Раньше пела, но сейчас… Это уж совсем низко пасть!
– А ты все же пой, – улыбнулся Вожников. – Да людей пошли, узнать, какие песни народу больше по нраву – те несколько раз спой, а можно еще несколько самых любимых в одну, без перерыва, соединить – это попурри называется. В толпу, перед тем, как выступать будешь, человечков своих подошли, расставь – чтоб, когда надо, хлопали, когда надо – кричали. Это и остальных заведет, все тебя любить… боготворить будут!
– Ах, князь Егор, все-то ты знаешь, – опускаясь на кошму, расслабленно улыбнулась девушка. – А я… ну, почему я даже сердиться на тебя не могу?

Булат-хан пригласил «великое посольство» к себе через неделю. Дал наконец аудиенцию, расставив все точки над «i» и с очевидной радостью приняв предлагаемую помощь. Душа заозерского князя рвалась к небесам – ну, вот оно, сладилось, сделалось дело, пусть даже самое его начало – но есть! Теперь оставалось только дать знак войскам – своей уже более чем десятитысячной ватаге, хлыновцам и всем прочим охочим людям-ушкуйникам, что должны были войти в ордынские земли на положении драгоценных союзников в борьбе с гнусным узурпатором Джелал-ад-Дином.
Две дюжины татарских лоцманов отправились вместе с гонцами. Хан дал им самые быстрые челны и самых сильных гребцов. Правда, все равно времени выходило много – пока доберутся до ватаги, пока та тронется в путь, дойдет до Сарая… то есть не до Сарая. Хан сразу же заявил: мол, зачем вам в Сарай? Джелал-ад-Дин ведь не в Сарае – в Крыму, вот туда и нужно идти: на кораблях – до славного города Бельджамена, дальше – волоком, к реке Дон, по Дону – в Сурожское море, а уж там – и Крым. По возможности не трогать богатые генуэзские города – буде те не станут укрывать мятежников – и выбить наконец этого шайтана Джелал-ад-Дина из Крыма! Как в свое время Джелал-ад-Дин выбил из тех благословенных мест старого эмира Едигея: нынче история повторяется, только уже с другим знаком, знаком милости небес к Булат-хану и эмиру. Так будет! Иншалла!
Джелал-ад-Дин будет разбит, будет повержен и коварный Керимбердей, а уж потом… потом настанет пора и тех, кто помогал – проклятых ушкуйников, северных варваров, живущих гнусным разбоем и издавна терзавших богатые ордынские города.

– Князь Егор не должен уйти из Крыма живым, – благочестиво перебирая четки, еще раз повторил седобородый эмир Едигей, сидя на белой кошме за накрытым в Сарайском дворце дастарханом. – Помни об этом, Булат!
Хан покусал усы:
– Не уйдет! Я сказал! Так будет.
– Но ведь гнусная собака Яндыз ушел! – заметил эмир. – Твои люди не смогли его ни убить, ни схватить – так было.
– Я уже наказал всех ротозеев! – Булат-хан грозно причмокнул. – И наказал жестоко, поверьте, великий эмир.
– Не сомневаюсь.
Едигей неожиданно улыбнулся, отчего старое морщинистое лицо его стало походить на физиономию доброго дедушки, приехавшего навестить любимых внуков:
– Ты зря тянул с этим московским посольством, сын мой!
– Но мой мирза – Витовт! – поспешно стал оправдываться великий хан. – Мы ждали вестей от него.
Старый эмир наставительно погрозил пальцем:
– Витовт всегда помогал Тохтамышу и его детям. Помнишь Ворсклу? Хотя… где ж тебе помнить, ведь сколько лет прошло! О, как мы гнали их, и Витовта, и Тохтамыша, мы с Тимур-Кутлугом разгромили их в пух и прах! И нынче… нынче с чего бы Витовту помогать нам?
– Но времена меняются, ты сам учил этому, мой мирза!
– И правильно учил, – эмир досадливо сморщился: как и многие, он не любил открыто признавать собственные ошибки. – Но с Витовтом – это не тот случай. Напрасно ждать от него помощи, а Джелал-ад-Дина нужно разбить как можно скорей. Есть еще и Керимбердей, не забывай об этом, мой мальчик!
– Ага, забудешь о нем, как же! – Взяв руки пиалу с холодным шербетом, хан сделал длинный глоток и, как бы между прочим, продолжил, понизив голос:
– Я уже распорядился насчет Керимбердея… послал верных людей.
– Но он очень осторожен! Нукеры просто не подпустят чужих.
– Моя… мои люди будут действовать издалека.
– Яд? Стрелы?
– Яд! – Булат-хан хищно оскалился, почесывая испачканную бараньим жиром щеку. – Или стрелы – как сложится.

Ударь! Ударь! Бей! Ну, бей же!
Егор очень ждал этого удара, надеясь, что враг раскроется, отведет в сторону щит – так и случилось: здоровенный тюркский богатырь в сверкающих пластинчатых латах, глядя на подавшегося вместе с конем назад Вожникова, ухмыльнулся, занес секиру – достать обезоруженного растяпу – что может быть легче? Вот сейчас, сейчас один разящий удар и… Косые глаза батыра плотоядно зажглись, даже перья на высоком шлеме его, казалось, радостно затрепетали в ожидании славной победы… сейчас… сейчас… Располовинить проклятого уруса до пояса! Одним ударом! Хотя… нет, не выйдет – слишком крепкие латы, наверное, генуэзские – сплошная кираса, покрытая затейливым узором, стальные поножи, поручи, а в сочленениях – толстые полосы, чашки… Нет, не располовинить. А вот срубить голову – запросто!
Батыр на секунду замешкался… Что-то мелькнуло – брошенный заозерским князем кинжал угодил врагу в левый глаз, утонул в хлынувшей горячей крови по самую рукоятку! Так тебе, гаду… Уже не глядя на валившегося из седла врага, Вожников дал шпоры коню, свесился, ловко подхватив упавшую наземь саблю. Взвился вверх, к синему степному небу, сверкающий на солнце клинок.
– Э-ге-гей! Эй! – громко и весело закричал Егор, подбадривая новгородскую дружину. – Кто на Бога и Великий Новгород?
Ответом был восторженный рев! Все нынче бились отважно – и ушкуйники-хлыновцы, и собственная ватага Егора с примкнувшими к ней новгородскими охочими людьми – рубаками опытными, не раз проверенными в деле, вместе с ними когда-то брали Стекольну – Стокгольм. Вот и сейчас они вновь рядом в лихой сече. Славные парни!
Загнав коня на холм, Вожников осмотрелся. Союзные воины – «Головная рать» под командованием самого Булат-хана, плюс ватажники, новгородцы, хлыновцы да люди князя-дубинушки Хряжского дружно теснили врага, зажав войско Джелал-ад-Дина с трех сторон. Уже не летели, затмив небеса, стрелы, не рявкали пушки – воины сошлись врукопашную, слышался лишь звон мечей и сабель, стоны с проклятиями да торжествующий рев! Над отрядами то и дело взвивались цветные флажки, то командиры указывали маневр. Князь улыбнулся, кивнул подскакавшим гонцам. Те тоже заулыбались:
– Мы столкнем их в реку, княже! – похваляясь, воскликнул Федька.
В длинной блестящей кольчуге, в светлой немецкой кирасе и глухом, с откинутым полузабралом шлеме, он выглядел настоящим рыцарем… впрочем, как и все. Голубой, с вышитыми новгородскими медведями, плащ юноши был заляпан кровью.
– Вот и славно, – выслушав доклады, покивал Вожников. – Обоз пока не трогать – сначала добить. Выполняйте!
Кивнув, гонцы бросили коней вниз, на поле боя, вокруг остались лишь верные телохранители – не положено князю без них.
Егор снова окинул взглядом подходившую к концу битву: пологий, поросший колючим кустарником холм, долину с серебристо-зеленой травой и островками алых маков, ныне казавшихся каплями крови. Да что там каплями – целыми лужами… озерами… морем!
Тумены правой руки Джелал-ад-Дина славились своей доблестью… ах, жаль, средь их командиров не было сейчас самого царевича – тогда дело решилось бы одним махом! Или в плен чингизида, или… Скорее, второе – Джелал-ад-Дин, славный и гордый рыцарь, конечно же, предпочел бы позору смерть, в том не было никаких сомнений. Что ж, пусть так! Все равно – и война закончена, и остался один Керимбердей, и… Остался бы! Коли б здесь, в азовской степи, близ раздувшейся от недавних весенних дождей речки, находился со своими туменами и сам царевич. Увы, разведка доносила другое. Джелал-ад-Дин спешно уводил войска в Крым, отставив тумены правой руки лишь для прикрытия, поручив командование ими своему знаменитому военачальнику мирзе Хакиму… голову которого он, князь Заозерский Георгий, скоро водрузит на свое копье! Хоть и, честно говоря, это неприятно – но нужно, для воодушевления войска, такие уж времена, вовсе не вегетарианские. Жаль, очень жаль, что это не будет голова Джелал-ад-Дина! Ладно… пора все заканчивать – оранжевое солнце уже клонилось к земле, скоро быстрые сумерки, и ляжет на землю непроглядная южная ночь, когда уж не повоюешь. Да! Пора со всем этим кончать!
Глядя на поле битвы, князь поднял правую руку – и, бросая воинов в последний натиск, тотчас позади затрубил рог, гулко ударили большие барабаны, и алый княжеский стяг взвился, казалось, выше солнца, багрового солнца битвы. Все три отряда, собрав последние силы, разом бросились на врагов, и Егор тоже повернул коня, намереваясь ворваться в сражение кровавым вестником смерти.
Одна лишь мысль терзала его – как там князь Хряжский? Догнал ли отступающего Джелал-ад-Дина, нет ли? Хитрый царевич вполне мог устроить засаду, а князь-орясина вовсе не отличался могучим умом – попался бы запросто! Правда, при нем выделенная Булат-ханом «тысяча» и пять сотен гвардии Едигея под командованием молодого да раннего хана Темюра – те-то не должны бы угодить в засаду, умные.
Что-то рявкнуло… просвистело… В грудь Егора словно ударило тяжелым бревном – пущенное из ручницы ядро, угодив в латы, сбило князя с коня… Впрочем, поверженный быстро пришел в себя, приподнялся, огляделся… И в ужасе округлил глаза, увидев, как из-за далеких, подернутых синей дымкой холмов выскочили, понеслись неудержимой лавой всадники в черных латах! Знаменитый «черный тумен» Джелал-ад-Дина, считавшийся непобедимым.
Латники скакали наметом, свежие, отдохнувшие, на сытых конях.
Пошатываясь, Егор поднялся на ноги, закричал своим:
– Назад, живо! И разворачивайте пушки!
Играя отступление, тревожно затрубил рог… Увы, было уже поздно! Вынырнувшие из багрового заката черные латники прорвались, в первую очередь порубив пушкарей, а затем… затем ударили по ватаге. Через все поле, по диагонали – знаменитый косой удар Тамерлана. Теперь и Джелал-ад-Дин его перенял – а чего ж?
– И-и-и-и, Алла-а-а-а!
И снова звон мечей, и снова крики… только теперь переменчивое военное счастье, увы, было не на стороне молодого заозерского князя!
И все же ватажники сдаваться не собирались! С помощью слуг Егор быстро взобрался в седло, взял в руки саблю…
– Святой Георгий с нами! Кто на Бога и Великий Новгород?!
Ах, как болела грудь! Промяты латы и наверняка сломана пара ребер. Впрочем, это сейчас совершенно неважно.
Ага! Вожников прищурил глаза, узнавая в появившемся на холме всаднике в белых доспехах самого царевича! Смуглое, с небольшими усиками лицо, сверкающий открытый шлем – мисюрка – с разноцветными павлиньими перьями, торжествующий взгляд…
Егор схватил привешенную к седлу сулицу – метнул… В ответ тучей полетели стрелы, одна из них – или две – угодили в горло, князь свалился с седла… заклокотала, забулькала, вытекая, кровь – а вместе с ней и жизнь. Все вокруг – и поле, и синий холм, и багровая дымка, и даже торжествующая физиономия мятежного татарского владыки – таяло, теряло четкие очертания, исчезало… Вот и гибель… легко, легко и вовсе не страшно. Только… только жаль, что так…
Ах, как давило грудь…
– Княже! Княже! Ты жив?
Чей-то голос донесся, словно из далекого далека – с другой планеты. И все же пробил пелену, достал до мозга. Егор открыл глаза и невольно застонал.
– Жив! – радостно закричал склонившийся над ним воин в островерхом – колпаком – шлеме с бармицей. – Жив князь!
– Конечно, жив! – Вожников быстро пришел в себя, приподнялся. – Жив… а вы думали? Коня мне! Помогите забраться в седло.
– Княже… Тебя ж ядром… из пушки! Вышибло из стремян, мы уж думали – все.
Егор неожиданно для себя улыбнулся:
– Ну уж – из пушки. Всего-то – ручница.
Сказал, и вдруг вздрогнул, закусил губу – вспомнил видение!
– Трубачи, гонцы, барабанщики – сюда живо!
Тут же рядом столпились все. Подвели коня.
– Чего изволишь, княже?!
Егор взгромоздился в седло – м-да-а… Пошатывало. И поташнивало. Впрочем, сейчас было не до этого: жив пока – и слава Богу! И… очень хорошо, что жив!
– Так… хлыновцам – продолжать битву, пусть сбросят врагов в реку.
Ухнул барабан. Рог затрубил три раза. Взвился над княжьим станом зеленый флаг. Нахлестывая плетью коня, юный гонец унесся на поле боя.
– Булат-хану и Темюру передайте – скоро здесь будет Джелал-ад-Дин. Нашим же всем – живо повернуть назад, вон тем к холмам – построиться, выдвинуть вперед пушки и ждать.
– Чего ждать, княже?
– Не чего, а кого! – Стиснув зубы, Егор тронул поводья коня. – Я сам им все обскажу. Так… вы здесь остаетесь, а вы – за мной.
Прихватив с собой часть сигнальщиков и гонцов, Вожников погнал коня к холмам, чувствуя за собой топот копыт верной дружины. Услышав, как запела труба, оглянулся – часть войска, как и было указано, поворачивала за ним, к холмам, к оврагу… в который и свалился бы, не заметив, да вовремя предупредил вынырнувший откуда-то Федька:
– Княже – тут овраг.
– Вижу, что овраг, – Егор задумчиво огляделся вокруг. – Ты как здесь?
– Рог услыхал, – пожал плечами юноша.
– Понятно – «стреляли»… – князь снова посмотрел на овраг. – Интересно, знает ли о нем Джелал-ад-Дин?
Федька быстро спрыгнул с коня, бросился к склону:
– Может и не знать, овраг-то недавний – по весне водой намыло.
– Это хорошо, – князь оглянулся на подходившее войско. – Пушки, ручницы, гаковницы где?
– Здесь, княже.
– Тут и располагайтесь, вот здесь, у оврага. Да пошевеливайтесь, палите костры… Да, еще! Пушки замаскировать, набить соломой чучела – чтоб издалека было видно, будто обычная сторожа. Никита!
Егор посмотрел на давнего своего дружка, крючконосого ватажника Никиту по прозвищу Купи Веник, здоровенного оглоблину с квадратным лицом, не так давно промышлявшего на Белоозере откровенным разбоем. В те времена и сам Егор едва в его лапы не попался – отбился, с тех пор – друзья. Верным человеком оказался Никита, как и многие.
– Да, княже? – Купи Веник внимательно посмотрел на Вожникова.
– Видишь тут холм? – указал рукой Егор. – Бери пару пушек, гаковницы – расположишься там. Стрелять, как услышишь рог – пропоет три раза, запомнил?
– На память ишшо не жаловался, княже! – ватажник приложил руку к сердцу.
И поспешил исполнять приказание, подзывая своих людей – командовал он нынче целым отрядом в тысячу человек, не шутка!
А Егор продолжил распоряжаться, расставляя войско в соответствии с только что родившимся в его голове планом.
– Косой удар, говорите? – довольно посматривая на пушки, вполголоса бормотал Вожников. – Черные тумены… Непобедимые? Ну-ну.
Князь даже и на миг не усомнился в том, что тумены Джелал-ад-Дина вот-вот объявятся – слава Богу, видения его еще никогда не подводили, спасибо бабке Левонтихе… и самому себе.
Отдав распоряжения войску, Егор вдруг хлопнул себя по лбу и – сообразив, придумав кое-что еще, подозвал пушкарей:
– Пороха… ну, зелья еще много ли?
– Да слава Господу, есть.
– Дюжину мешков… еще набейте камнями, железом всяким – там, меж холмов, прикопайте, чтоб можно было быстро поджечь!
– Сделаем, княже! – Глава пушкарей, кряжистый русобородый мужик по прозвищу Шкворень, поправил висевший на поясе палаш. – Что ты задумал – понял. Самолично займусь – дело не такое простое, как кажется.
– Для тебя четыре раза прозвучит рог – слушай, жди.
– Понял, господине.
Поклонившись, мастер быстро зашагал к своим пушкарям, на ходу распоряжаясь:
– Эй, парни, живо готовьте зелье!
Все вокруг бегали, строились, располагались, впрочем, без лишней суеты, по-деловому. Приказы заозерский князь отдавал вполне ясные. Вот, подумав, подошел к ордынскому союзнику, Темюру-мирзе, только что явившемуся. Среднего роста, но широкий в плечах, молодой мирза держался скромно, лишний раз вперед не лез – особенно при Булате, но по всему имел свое мнение, в чем князь уже смог убедиться. Себе на уме мирза Темюр – хитрый! И старый эмир не зря ему свой лучший тумен доверил, Вожников знал уже, что Темюр – сын старого дружка Едигея, хана Тимур-Кутлуга, с которым они когда-то вместе громили Витовта и Тохтамыша при Ворскле-реке. Лицо ордынский царевич имел приятное, белое, как у сгинувшего где-то в Кафе Яндыза, правда, не русый был, а брюнет с небольшой такой рыжеватинкой.
– Уважаемый, пошли пару сотен сюда, пусть, ежели что, подмогнут малость. А вы там у реки, с Булат-ханом… погромче там, поэффектнее…
– Что, княже?
– Пусть ваши воины бьются, как львы! Чтоб видно было. И хорошо слышно.
– Исполним.
Вообще царевич Темюр Вожникову нравился. Исполнительный, деловитый, не шибко гордый, и военачальник очень даже неплохой. Люди из сарайского тумена, как Егор заметил, своего командира уважали вполне искренне. Вот и сейчас, не задавая лишних вопросов, ордынский полковник (так его прозвал про себя Вожников) четко повернулся кругом – словно вышколенный офицер генерального штаба – и зашагал к своему тумену. Там сразу же зашевелились. Затрубил рог. И вот – с молодецким посвистом и громкими воплями тумен Едигея поскакал к реке… Земля дрожала!
Это все было хорошо, хорошо… Князь посмотрел на солнце – скоро уже и сумерки. Однако же где черные всадники Джелал-ад-Дина? Неужели видение подвело? Да нет, быть такого не может. Но ведь ночь скоро! Черный тумен явится завтра? Пусть так. Надо ждать, ждать внезапного удара!
Поднявшийся ветер, раздувая пламя костров, приносил с реки гулкие крики и оружейный звон, пахло горькой полынью и свежим конским навозом. Смеркалось… точней – только еще начинало смеркаться. Багровое солнце уже коснулось нижним своим краем земли, и Вожников неожиданно вздрогнул – показалось, что степная трава вот-вот вспыхнет, рванет до небес вселенским пожаром, в котором сгинут все – и Хаким-мирза, и Джелал-ад-Дин с непобедимым туменом, и сам заозерский князь вместе со своими людьми. Пожар в степи – страшное дело. Однако не сейчас, не в это время – весной, когда кругом еще полно влаги, а пересыхающие летом реки могучи и широки.
Снова сдавило грудь – перелом есть, похоже, а может, и просто обширный ушиб, некогда сейчас поглядеть, проверить. Потом все, потом – к лекарю, сейчас нужно ждать… а ждать и догонять, вот уж, поистине, хуже нет! Молодой человек невольно вспомнил, как лет пять назад вот так же сидел в засаде, в лесу, поджидая конкурентов, сволочей, повадившихся вдруг пилить чужие делянки. Пилили по-наглому, не особо скрываясь – как потом выяснил Вожников, начальник местной полиции был в доле. Появлялись всегда внезапно, в разных местах – пилили, грузили на лесовозы – и ищи их, свищи. А тогда – попались! Не зря Егор в засаде сидел. Правда, тогда удалось разойтись мирно – «крышами».
Чу! В степи, за оврагом, вдруг послышался стук копыт, и туча серовато-желтой степной пыли поднялась вверх, к золотисто-оранжевому небу. Кто-то ехал. Гонец. Больше просто некому.
– Княже? Где князь?
– Сюда давай, Федор! Что случилось?
– Меня Никита Купи Веник прислал. Видно с холмов – идет сюда целое войско, всадники, пушки на телегах.
– Так… – князь на секунду наморщил лоб. – Никите передай – по тем телегам в первую очередь и палить, ясно?
– Я все понял, княже. Так поскачу?
– Давай. И удачи вам там всем… всем нам удачи.
Федька унесся, младой рыцарь степных трав, а Вожников неожиданно улыбнулся – когда-то он прозвал сам себя «Капитан Удача». А ведь не зря прозвал, выходит! Едут враги, едут – все так, как и виделось… Впрочем, нет, теперь уже все будет не так!

Враги вылетели внезапно, из-за холма, протиснулись по ложбине, рассыпались грозной лавой и с гиканьем понеслись вперед, сверкая шлемами и саблями, опустив копья. Быстро мчатся, черти. Сейчас главное – не дать подтянуться их артиллерии…
Князь обернулся к сигнальщикам:
– Четыре раза трубить!
Утробно завыл рог. Стих. И через пару минут – ухнуло, да так, что, казалось, взорвалась сама мать-земля! Заложенная в ложбине пороховая мина рванула – словно разом извергся вулкан, разбросав по сторонам коней и людей! Впрочем, те, кто вырвался на простор – мчались.
Следя за быстро приближающимися всадниками, Егор облизал губы:
– Три раза рог!
Вой. С синих холмов гулко громыхнули пушки. Никита Купи Веник. Все! Можно не сомневаться – у врагов теперь нет артиллерии. И большей части пехоты – тоже нет. Однако и одна конница – «черный тумен» – вполне может натворить бед… вон как несутся, как скачут, как реют стяги… Красавцы! Давайте, давайте – прямо в овраг! Ага!!!
– Рог!!!
Разом ухнули – совсем рядом, аж заложило уши – гаковницы, тюфяки, ручницы… Все вокруг заволокло едким пороховым дымом и гарью, загорелась трава.
– Заряжай! – выхватывая из ножен саблю, распорядился Егор и бросил коня вскачь, навстречу врагу.
Вновь задрожала земля, на этот раз не от взрыва, а от топота тысяч копыт – конница заозерского князя, обойдя овраг слева, неожиданно ударила на врагов тем самым «косым ударом», чем так славился давний враг ордынцев Тимур!
Ввухх!!! Всадники сшиблись. С холмов снова ухнули пушки. Завязалась сеча, и Вожников, показывая пример, дерзко орудовал своей тяжелой саблей… как и положено воину, князю.
Вокруг сгрудились верные ратники, готовые без колебаний отдать жизнь за своего командира. Однако в этом отнюдь не было необходимости – князь Егор вовсе не рисковал зря. Лишь иногда – кровь разогнать, да лишний раз авторитет свой упрочить. Вот как сейчас… Пригнувшись, пропустил над головой копье, не снижая скорости, ударил своим – так, как действовал бы любой западноевропейский рыцарь. И как почему-то не любили воевать татары – для сокрушительного таранного удара их посадка в седле была слишком высокой. Зато из лука стрелять удобно… если успеешь. Этот вот вражина не успел, вылетел из седла, словно выбитый из лузы бильярдный шар!
Кругом только треск стоял – копья тоже имели свойства ломаться! А вот треск сменился звоном клинков – войска схватились врукопашную, только теперь – не как в видении – перевес был на стороне заозерского князя.
А у реки уже взвились к небу победные стяги, и закатное солнце осветило стоявших на коленях врагов, взывающих о пощаде. Булат-хан, скривив тонкие губы в улыбке, посмотрел на Темюра, которого предпочитал не отпускать от себя ни на шаг – и воинам накрепко наказал приглядывать. Верно, не зря старый эмир послал его сюда во главе своего лучшего тумена. Что, больше командование поручить некому?
– Каждому десятому отрубить голову, остальных – в полон, – презрительно оглядев пленников, приказал Булат.
Темюр-мирза одобрительно кивнул:
– Согласен с тобою, великий хан. Так и сделаем. И поспешим на помощь князю. Там битва – неужели сам Джелал-ад-Дин пожаловал?
– Пожаловал, так не уйдет, – усмехнулся Булат-хан и махнул рукой своим сотникам: – Давайте, приступайте к казни. Посмотрим, а уж потом – поможем.
Связанных пленников поставили на колени. Обнаженный по пояс батыр, мускулистый, с поросшей густой шерстью грудью, взял в руки тяжелую саблю… взмахнул… покатилась по речному песку срубленная голова, за ней – другая, третья… Толчками вытекала из обезглавленных тел красная тягучая кровь. Булат-хан смотрел на это, не отрываясь, видать, нравилось. А вот Темюр-мирза больше наблюдал за другим – показалось, один из пленных – почти совсем еще мальчик – как-то странно повел плечами. Словно бы разминал руки… а как он мог их разминать, коль они у него связаны? Развязался? Определенно, так… Молодой мирза уже собрался было бросить коня к реке да самолично отрубить хитрецу голову… однако сдержался. Если этот парень развязался, тогда почему не бежит? Сиганул бы сейчас в реку, нырнул – скорее всего, поймали бы или достали б стрелами, но… На все воля Аллаха, может, и убежал бы. Если бы только попытался. А он не пытался, а… такое впечатление, ждал, когда воины, в числе прочих невезучих, потащат его к копытам ханского коня. Что же он такое удумал? Ишь, как блестят глаза – звереныш! Или это река блестит? Нет! Не река – кинжал! Ах ты ж… Что ж, на все воля Аллаха! Если Булат-хану суждено умереть, то уж Темюр-мирза точно не встанет на пути божьей десницы. Что будет, то и будет… И он, Темюр, здесь ни при чем – старому эмиру это непременно расскажут.
Молодой мирза закусил ус и поскреб бородку – узенькую и короткую, чтоб не мешала в сражениях и утехах любви. Ну, давай же, давай, парень! Спрячь получше свой кинжал… Ах, шайтан!
Двое воинов, гарцевавших слева от Темюр-мирзы, видать, что-то такое заподозрили. Один показал рукой на отрока, другой кивнул, выхватил аркан…
– Эй, парни! Не хотите ко мне в тумен?
– Что-о?!
Оба резко обернулись, сразу позабыв о подозрительном мальчишке.
– Не верим своим ушам, славный Темюр-мирза! Ты предлагаешь нам… В тумен самого эмира?! Нам не послышалось?
– Не послышалось, – с улыбкой уверил мирза. – Я видел, как вы сражались. Скачите к моему шатру прямо сейчас – скажете свои имена моему письмоводителю, он запишет.
– О, господин!
Польщенно переглянувшись, воины разом поворотили коней и исчезли за кустами. Торопились, как бы мирза не передумал, еще бы – служить в тумене старого эмира считалось большой честью, доступной далеко не всем.
Проводив воинов быстрым взглядом, Темюр повернул голову: мальчишку уже бросили в песок перед гордо восседающим в седле Булат-ханом… Ага, вот стервец дернулся, взмахнул рукой… и, перевернувшись через голову, сиганул в камыши!
– Лови, лови его! – закричала было стража…
Однако…
Булат-хан пошатнулся в седле и, схватившись за сердце, свалился с коня, словно мешок. Бухнулся в песок, растянулся – ни дать ни взять подгулявший в майхоне пьяница.
– Ай, вай! – засуетились, забегали все. – Хану, хану плохо!
Уже все и забыли мальчишку ловить – да и шайтан с ним, выслужиться бы – первым подбежать, первым поднять, помочь…
– Уу-у-у-у! – страшный вой вдруг прорезал округу.
Сразу же потек щепоток… а потом уже и гомон:
– Великий хан убит! Пресветлый Булат-хан зарезан! Убили! Проткнули грудь кинжалом!
И – запоздалое:
– Верно, это тот парень! Ловите убийцу, ловите!
Уже и забыли о том, что сам Булат-хан сразу после казни собирался отправиться на помощь союзнику – заозерскому князю. Не до того было.

А князю помощь уже не требовалась! Разбитый наголову враг позорно бежал, последние очаги яростного сопротивления были подавлены придумкой Егора – картечью. А к чему зря лить свою кровь? Пусть уж льется чужая.
Да, похоже, все кончено! Молодцы пушкари, да и все. Сняв латную перчатку, князь сдвинул на затылок шлем, утер пот ладонью и внимательно осмотрел округу.
Где-то впереди, у синих холмов, мелькнул всадник в белых латах. Мелькнул и пропал, словно растаял в резко навалившихся сумерках. Джелал-ад-Дин? Неужели это был он?
– Догнать!
Князь бросил коня вскачь, к холмам… понимая, что сейчас, почти ночью, уже никого не найдет и не догонит. Хотя кто знает?
Спешившись у воинов Никиты Кривоноса, Вожников подозвал Федьку:
– Ты как?
– Щеку вон стрелой оцарапало, – не удержавшись, похвастался юноша. – А так – цел. Как славно ты, княже, с пушками-то придумал! Видел бы, как вражины разлетались… ух!
Парень довольно рассмеялся, и князь тоже улыбнулся: действительно, с артиллерией – здорово!
– Бери людей да вокруг поезди. Всадник в белых латах.
– Джелал?!
– На рожон только не лезь, Федька! Ежели сыщешь, сразу шли гонца.
– Сделаю, княже!
Птицей взметнувшись в седло, юноша исчез в синей юной ночи, яснозвездной, с узенькой серебристой полоской едва народившегося месяца.
Кроме верного Федьки, князь послал на поиски еще несколько отрядов – все они вернулись к утру ни с чем, да Егор, в общем, не шибко-то и надеялся – не того полета птица царевич Джелал-ад-Дин, чтоб так запросто схватить за хвост. Тем более – места эти он хорошо знает, вот оврага только не предвидел – так оно и понятно, недавний овраг-то.

За синими холмами, еще невидимое здесь, в лощине, вставало солнце. Сверкающие золотом лучи его уже зажгли редкие облака, осветили высокое голубое небо. Этот рассвет, радостный и светлый, обещал хороший день, впрочем, хороший – отнюдь не для всех.
– Они уехали, мой эмир, – подбежав к сидевшему у костра человеку в белом плаще – смуглому и худому – доложил мальчишка лет тринадцати, в коротком синем чекмене и порванной, надетой сверху, кольчуге. – Я сам проследил… убил бы, но вы не велели.
Смуглое лицо эмира, худое и желчное, вдруг озарилось улыбкой, словно его зацепил краешек рассветного солнца:
– Спасибо, мой верный Азат. Будь уверен, я отблагодарю тебя – хорошие времена вернутся. Так ты говоришь, Булат-хан мертв?
– Я метнул в него кинжал, и вроде попал… Но, врать не буду – не видел, сразу же побежал к реке. – Азат упал на колени и заплакал: – О, господин мой, я ведь не ради… не ради богатства или чего-нибудь еще… Булат-хан, воля Аллаха, быть может, повержен. Однако мой враг, мой самый главный враг, убийца отца – ныне предводитель врагов и верный союзник подлого эмира Едигея! Когда-то давно я поклялся перед Аллахом отомстить за горе и смерть моих близких. Поклялся! И до сих пор этого не сделал.
– Ничего, мой верный Азат, – задумчиво глядя куда-то вдаль, прошептал эмир. – Ты еще успеешь выполнить все свои обеты, не будь я султан Джелал-ад-Дин! На все воля Аллаха! Иншалла!
– Иншалла! – не вставая с колен, шепотом повторил мальчик, молитвенно сложив руки. – Иншалла.
– Ты вернешься в Сарай, – поглядывая на своих верных нукеров, тихо промолвил эмир. – Не в старый Сарай, а в Новый, Сарай-Берке, Сарай-ал-Джедид… и будешь следить за Булатом… или скорее – за новым ханом и Едигеем! Ты юн, и вряд ли кто заподозрит тебя. И при дворе – примут, ведь ты же сын погибшего сотника! Серьезных поручений пока не дадут, но и в беде не бросят – устроят во дворец, в младшую дружину, а уж там смотри, не зевай.
– Я сделаю все, мой эмир!
– Сведения будешь передавать через сурожских купцов. О том уговоришься с моим беклярибеком. Все!
Джелал-ад-Дин поднялся, худой и несколько нескладный, подошел к своим воинам, что-то негромко приказал. Нукеры тотчас повскакали на коней, подвели белого жеребца и эмиру.
– Мы едем в Карым, – улыбнулся в редкие усы царевич. – Там ждет нас отряд генуэзской пехоты… мои уцелевшие тумены тоже прискачут туда. Вперед! Нельзя терять время.
Тайными тропами, по урочищам, вдоль разлившихся рек, остатки войска Джелал-ад-Дина во главе со своим грозным эмиром поскакали вдоль Сурожского моря и дальше, к перешейку, в Карым – город многочисленных минаретов и глинобитных стен, город русских, польских и литовских рабов, город людского горя.

Эта невольница нравилась ему больше других – юная, большеглазая, со смугло-золотистой кожей и длинными темно-рыжими волосами. Да, тощевата, вот если б этот чертов работорговец ее хотя бы чуть-чуть подкормил. А грудь? Что она ее скрывает-то?
Синьор Аретузи повелительно махнул капитанским жезлом:
– Пусть снимет платье!
– Как вам угодно, сиятельный господин!
Изогнувшись в угодливом поклоне, торговец живым товаром – старый горбоносый грек – обернулся и щелкнул пальцами. Молодые надсмотрщики, вмиг стащив с девчонки платье, подтолкнули ее к самому краю невысокого помоста, предназначенного для показа рабов. Со слезами в больших синих глазах девушка дернулась было прочь, попыталась прикрыться – надсмотрщики со смехом схватили ее за руки, и генуэзец довольно кивнул – грудь этой рабыни оказалась достаточно большой и упругой, лучшего здесь все равно не найдешь – не Кафа, не Солдайя, даже не Тана!
– Я беру ее, – подойдя, синьор Аретузи все же не поленился пощупать грудь и столь же внимательно осмотрел девчонке зубы – будто лошадь покупал, не наложницу.
– Берите, берите, уважаемый господин, – обрадованно осклабился грек. – Она очень красива, видите? Триста дирхемов, думаю, цена подходящая!
– А я вот так не думаю! – резко перебил покупатель. – Пять дукатов – и ни монетой больше!
– Господ-и-ин! Ну, посмотрите же, какая краса.
Жестокое обветренное лицо старого кондотьера осталось непроницаемым, словно лицо каменной статуи. Подобных красавиц он мог бы иметь сколько угодно и совершенно бесплатно – просто взяв свою долю в полоне. Если бы Джелал-ад-Дин… Если бы этот чертов Джелал-ад-Дин… Да сколько же его можно ждать-то! Устал уже ждать, и солдаты устали. Вот хоть сегодняшний вечер скоротать с этой и вправду красивой девкой – а почему бы и нет? Вино, женщины, песни – всего этого осталось так мало, ибо старость – а синьор Аретузи разменивал уже пятый десяток – подкрадывалась незаметно. В сырые дни уже одолевала подагра, суставы словно жгло адским огнем – и тогда кондотьер молился, молился истово и страстно, ибо таким уж грешником вовсе не был – и это знал. Да, временами жесток, но капитан наемников и должен быть жестоким, иначе просто не выжить ни ему самому, ни солдатам, да, лил кровь – но это военное дело! И честь свою – если применительно к наемникам можно упоминать это слово – синьор Аретузи вовсе не замарал, сохранил, насколько смог, об этом все его люди знали и капитанскому слову верили.
Ах, красива, красива девка!
– Повернись-ка!
Невольница послушно повернулась.
Генуэзец прищурился:
– Что это у нее на спине? Похоже, следы побоев? Вы ее били? И теперь пытаетесь всучить мне испорченный товар?
– Что вы, что вы, любезнейший господин! – пуще прежнего заулыбался работорговец. – Это она сама… сама упала… или нет, просто долго спала, вот и отлежала спину…
– Хотите сказать, я не разбираюсь в следах от плетей? – усмехнулся синьор Аретузи. – Пять дукатов!
– Ну, господин… ну, хотя бы десять!
– Пять!
– Хорошо… восемь… полдюжины!
На полдюжине и сошлись… вроде бы… если бы торговле не помешали солдаты. Двое ландскнехтов в кирасах и шлемах подошли, поднимая пыль, с интересом пялясь на полуобнаженных невольниц.
– Господин капитан! К вам гонец.
– Гонец? – кондотьер с облегчением кивнул – он давно ждал этого известия и вот наконец дождался, даже приосанился, встрепенулся, словно старый, застоявшийся без дела конь. – Он где? В лагере? Что ж, идемте.
Все трое повернулись – до лагеря наемной пехоты от рынка было всего-то с полчаса ходу.
– Господ-и-ин! Достопочтенный синьор! Вы что же, меня не купите? – отчаянно выкрикнула вслед выставленная на торги девчонка. Выкрикнула на родном языке кондотьера.
– Ты что же, знаешь генуэзскую речь? – обернувшись, изумился тот.
– Я из Далмации, у нас была фактория. Меня зовут Дана, господин, Даная.
– Даная? Тимэо данаос эт дона фэрэнтэс – бойся данайцев, дары приносящих, – не вполне к месту процитировал капитан.
– Так вы меня купите?
– Ровно полдюжины дукатов, мой господин, – умоляюще сложив руки, напомнил грек.
Кондотьер нахмурился:
– Кажется, речь шла о пяти.
– О шести, господин, клянусь честью!
– У тебя есть честь? Надо же. Ладно, вот тебе… – Старый солдат с презрением швырнул продавцу деньги и, повернувшись к невольнице, строго сказал: – Или за мной, данайская дева. И сразу скажи: с чего бы это ты так захотела, чтоб я тебя купил? Отвечай правду – я не выношу лжи.
– А я и не собираюсь вам лгать, синьор, – отойдя подальше от рынка, девушка явно осмелела. – Просто все надсмотрщики работорговца насиловали меня каждый день и по нескольку раз кряду.
– Ну, я ж говорил, что ты порченая! – скабрезно расхохотался генуэзец.
Даная рассерженно повела плечом:
– А я и не утверждала обратного. Однако если вы хотите скрасить свои дни… Да и для меня один славный воин куда лучше этих вонючих отбросов!
– Хорошо сказано, черт побери! – старый капитан искренне восхитился и даже крикнул своим солдатам – смотрите, мол, и учитесь меткому слову.
Правда, тут же состроил презрительную гримасу:
– Если ты думаешь, Дана-Даная, что у меня тебе будет легко, так очень и очень ошибаешься! Я живу скромно, как все мои солдаты.
– Скромность украшает любого, – вымолвила девчонка.
– К тому же я могу запросто проиграть тебя в кости или пропить.
– Как вам будет угодно, мой господин.
– А вот это правильно! – Кондотьер неожиданно расхохотался, подкрутив лихие усы. – Вот так всегда и говори, коли я теперь твой хозяин. Стряпать умеешь?
– А как же!
– Ну, вот и совсем хорошо. Видишь тот рыжий шатер? – синьор Аретузи показал рукою вперед, где на самой окраине города, за рядами глинобитных мазанок, располагался военный лагерь. – Иди туда и жди. Можешь, кстати, прибраться и сготовить чего-нибудь поесть – продукты в шатре найдутся.
– Слушаюсь, мой господин.
– Вот это по-военному! Хвалю. Да! Не вздумай бежать, – замедлив шаг, на всякий случай предупредил предводитель наемников. – Бежать здесь некуда, да и незачем – знаешь, что делают с беглыми?
– Наслышана, – невольница зябко повела плечом. – Сдирают с живых кожу. Так делают нехристи, но вы, славный господин капитан, все же – добрый католик.
– Католик – да, но вовсе не такой добрый, как тебе почему-то кажется!
Сопровождающие своего бравого капитана солдаты громко засмеялись.
– А вы-то что ржете, лошади? – неожиданно обиделся кондотьер. – Ну, где тут ваш посланец?
– Вон, господин, у костра.
– У костра… – Острый взгляд капитана мгновенно выхватил из толпы сидевших у костра наемников щегольски одетого человека в длинном красном плаще европейского кроя. На боку его висел короткий меч, а покрой короткого кафтана напоминал рыцарскую налатную накидку – котту. – Хм… по виду не татарин.
– Он наш земляк, господин капитан.
– Совсем интересно! А ну-ка, пошли быстрей… Даная, в шатер!
– Слушаюсь, мой господин.
Улыбнувшись, девушка проводила кондотьеров глазами, осмотрелась и быстро зашагала к шатру.
Незнакомый щеголь в красном плаще при ближайшем рассмотрении оказался вовсе не таким уж и незнакомым – капитан тут же припомнил, что как-то уже видел его в городском совете Кафы. Посланец – да… и славный синьор Аретузи его давно ждал… только не итальянца, а татарина от эмира Джелал-ад-Дина.
– Доброго дня, уважаемый синьор капитан, – увидев подошедшего кондотьера, посланец поздоровался первым.
Не так уж молод, но и не стар. Длинные черные локоны, темные усы, бородка. Лицо обычное, неприметное, не писаный красавец, но и не урод.
– Меня зовут Барберини, Джованни Барберини, и я только что приехал от консула. Где бы мы могли без помех поговорить?
Капитан хотел было позвать посланца в шатер, но вовремя прикусил язык, вспомнив, что в шатре-то как раз теперь появилась помеха… весьма симпатичная, надо сказать, помеха, большеглазая и грудастая.
– Пойдемте, прогуляемся, достопочтенный синьор, – тут же выкрутился предводитель наемников. – Денек-то нынче чудесный.
День и в самом деле выдался неплохим – с высоким лазурным небом, едва тронутым длинными полупрозрачными облаками, с зеленой пахучей травой, ромашками и ласковым весенним ветром.
– Вот письмо от синьора консула и членов совета, – не дойдя до ромашкового поля, гость замедлил шаг, передав капитану свиток.
Синьор Аретузи быстро сломал печать, прочел – все-таки иногда неплохо быть грамотным!
– Уйти? – ознакомившись с содержанием грамоты, несколько удивленно спросил кондотьер. – Вы предлагаете нам уйти в Кафу?
– Не я, уважаемый господин капитан, а великий консул и члены городского совета, – усмехнулся посланец. – И не предлагают, а приказывают. Видите печать? Узнаете?
– О да, – старый воин прикрыл глаза.
Вот ведь как получается – Джелал-ад-Дину обещали одно, делают другое…
– Что же мы, царевича дожидаться не будем?
– Вы же прочитали все!
– Прочел, конечно, – синьор Аретузи махнул рукой: в конце концов, он всего лишь наемник, кондотьер, солдат – воин, воюющий за деньги – сольдо, а от наемника сложно требовать преданности и чести. Пусть будет так, как велит приказ, хоть и не очень этичный… Правда, если вдруг татарский царевич решит отомстить…
– Эмир Джелал-ад-Дин нынче уже отыгранная фигура, – поправив широкополую – от солнца – шляпу, пояснил синьор Барберини. – Играете в шахматы, господин капитан?
– Только в кости, – поправив съехавший с плеча плащ, угрюмо отозвался Аретузи. – Значит, эмир больше не нужен… пусть так. А он-то на нас надеялся… и обещал щедро заплатить.
– Вам платит совет, – снова напомнил посланник. – Полагаю, пора уж и распорядиться.
– Распоряжусь.
Кивнув, старый солдат повернулся на каблуках и, не оглядываясь, зашагал к лагерю. То, что происходило сейчас, ему не очень нравилось, но синьор Аретузи был солдатом и повиновался приказу. Тем более, платил-то действительно городской совет Кафы.
– Что же касается молодого эмира, – придерживая шляпу, Барберини быстро нагнал капитана, – то, полагаю, битвы с русскими он не перенес.
– С какими еще русскими? – удивленно обернулся капитан.
Похоже, день сегодня выпал такой – настало время всему удивляться.
Вскоре по всему лагерю затрубили трубы. Оживленно переговариваясь и обсуждая на все лады только что поступившую новость, солдаты проворно сворачивали шатры, готовясь к очередному маршу. Все радовались – и было чему, ведь идти-то предстояло домой, в Кафу. Наконец-то!
Отряд Джелал-ад-Дина – те, кто остался в живых – добрался до Карыма через три дня после ухода наемников. Потерявший удачу эмир выждал еще двое суток, после чего созвал всех своих верных людей и исчез в степи, серебряной от ковыля и красной от цветущих маков. Куда понесла царевича злодейка судьба – никто не знал, хотя многие поговаривали о литовцах. Великий князь Витовт – давний союзник покойного Тохтамыша, а Джелал-ад-Дин – Тохтамышев сын. Куда еще ему податься? Ну, разве что в Москву.
Вступившие в Карым объединенные войска московского и заозерского князей уже не обнаружили там молодого эмира, того давно простыл и след, и где было его искать – непонятно. Одно утешало – основные силы Джелал-ад-Дина были наголову разбиты, а уж куда делся опальный царевич – это другой вопрос, более интересный сейчас Едигею, нежели Вожникову.
В Карыме Егор решил дать своему войску небольшой отдых, после чего возвратиться одновременно с радостной – и горестной – о смерти и похоронах великого хана – вестью обратно в Сарай, а уж там… там начать новый виток борьбы, на этот раз с Едигеем. Именно к этому склонялся сейчас ушлый заозерский князь, однако его опасения вызывала Кафа и все прочие генуэзские города-колонии, присягнувшие когда-то Джелал-ад-Дину, а ныне, похоже, просто предавшие своего неудачливого сюзерена. Впрочем, даже не так – не предали, а продали – поменяли на… Керимбердея? Именно этому хану уже подчинялась большая часть Крыма… даже тот же карымский бек Ичен-огорул – сутулый хитроглазый старик в зеленом чекмене. На прямые вопросы мирза отвечал уклончиво: очень, мол, скорбим о безвременной кончине великого хана Булата, очень скорбим, да и вообще, подчинились бы с удовольствием славному эмиру Едигею, но ведь рядом – Кафа! А там сильное войско, там богатства неисчислимые, там – Керимбердей-хан, желающий жить с достопочтенным сарайским правителем Булатом в мире и согласии – о чем и прислал грамоту – ярлык.
Так вот сказал карымский мирза. И не придерешься, формально царевич Керимбердей никому войны не объявлял, ничьим врагом не был. Не к чему пока прицепиться было! А влияние свое царевич упрочивал тихой сапой – уже не только Кафа, но и Тана, и Солдайя, и многие другие – от мала до велика – поселения признали его власть. Сила Керимбердея, плюс генуэзское золото – все это вполне могло свалить сарайских владык и вновь объединить Орду… что в планы заозерского князя вовсе не входило! Не сочеталось никаким образом. Егор сейчас даже чувствовал себя обманутым – одного хана свалил, другого неведомые «партизаны» убили и… и что? Керимбердей – этот новый враг был сейчас куда как опаснее Едигея! Сильный, хитрый, богатый… Вот он, рядом – рукой подать. И самое главное – никто о нем ничего конкретного сказать не мог! Вот уж поистине – человек-невидимка. Тем более, не подавал никаких вестей посланный в Кафу Яндыз – а ведь давно бы нашел способ передать весточку, коли б захотел… или б имел возможность. Значит, случилось что-то… или просто посланник – или посланники – Яндыза не смогли еще настигнуть победоносное войско заозерского князя. Так вот, может быть, объявятся здесь, в Крыму? Ах, Яндыз – скоро и твоих ушей достигнет благая весть о гибели Булата, если, конечно, ты жив еще – всякое бывает.
Егор потянулся, лежа в шатре – предпочел все же разбить лагерь вне города, вежливо отказавшись от назойливого гостеприимства местного мирзы. Возвращаться в Сарай, дабы почтить память павшего в битве хана, оставив за спиной зреющий на глазах гнойник – Керимбердея? Нет, пожалуй, это было бы слишком уж опрометчиво. Хотя бы разобраться, кто и что этот Керимбердей, ведь слухи ходили разные, вплоть до того, что царевич давно отравлен подосланными Булат-ханом убийцами. Отравлен… Однако ж выходит – жив. Тогда почему открыто не собирает войско, не идет походом на Сарай? Ведь может, может же, есть силы! Чего-то выжидает? Очень может быть. Скажем, чужими руками – его, Егора, руками, – уже нейтрализован очередной соперник – молодой эмир Джелал-ад-Дин. Осталось дело за Едигеем – и если Вожников сейчас ударит, то… Керимбердей будет очень и очень благодарен. Что может быть лучше, чем таскать каштаны из огня чужими руками? А именно этим, похоже, и собрался заняться царевич Керимбердей… Керим Берди – или как его там по-татарски?
– Господине… – раздался за шатром голос Федора. – Позволь войти.
– Входи!
– Так тут гриди твои.
Ах, да – неподкупная и неприступная стража, положенная князю по должности, кстати, предосторожность вовсе не лишняя в военном походе… и не только в военном.
Встав на ноги – шатер был высок, можно стоять, не сгибаясь, – Вожников откинул полог, выглянул, глядя на освещенные костром фигуры воинов с бердышами.
– Эй, парни! Федьку ко мне пропустите.
Дружинники без лишних слов раздвинули бердыши, и юноша, войдя в шатер, низенько поклонился:
– С вестью до тебя, княже.
– Ну, говори, да садись, в ногах правды нету.
Егор искренне улыбнулся – он всегда рад был видеть Федора, с которого, собственно, и началось его знакомство с этим недобрым миром, прозванным «средними веками».
– На вот, держи кружечку.
– Да я…
– А я говорю – пей! Да не переживай – винишко-то слабенькое. – Вожников поднял чашу. – Ну, будем!
Оба чокнулись, выпили. Федька посидел немного, почмокал губами:
– Переветника мы поймали, княже. Говорит, к тебе пробирался.
– Так-так! – мигом оживился Егор. – Что за переветник? Откуда?
– Мужик один, торговый гость из Кафы.
– Из Кафы, говоришь… – князь обрадованно потер руки. – А ну, веди его сюда.
Федор опасливо моргнул:
– А вдруг он убивец подосланный?
– Так он что говорит-то?
– Тебе, княже, поклон передает от… какого-то московского полоняника.
– Что-то?! А ну, живо его ко мне! Живо!
Переветник – точнее, посланник – не первой молодости купчина, торговец кожами и скобяным товаром – повторил князю то, что уже говорил Федору и прочим:
– Полоняник московский-от поклон князю заозерскому Егорию передает.
– Поклон – это хорошо, – сказал Вожников. – А что еще?
Купец повел плечом:
– Помощи просит. Так и велел передать, когда сговаривались.
– Когда сговаривались? Где? – быстро спросил Егор.
– Так в Кафе же, есть там одна таверна – «Золотой Единорог» называется. Он, гость-то московский, туда частенько наведывался – мы там с ним знакомство и свели. Так, не особо короткое знакомство-от, да он про себя мало говорил, все больше вином угощал да расспрашивал – интерес у него был к торговому делу.
– К торговому делу? Интерес? О как!
– Особливо как узнал, что я и в Карым, и в Тану, и в оба Сарая езжу – ой, не простое дело-то, господине, это так кажется, что торговать просто – купи да продай! А купишь кожу – иногда и заранее все проплатив – а потом куда везти? Ежели Аюм-бек свои стада забивает – тогда в Тану ехать нечего, а ежели Укчияр-батыр – тогда в Карыме с кожами прогоришь. А уж если речь зашла про Сарай, так тут надобно знать…
Вожников слушал вежливо, не перебивая, знал – рано или поздно человек все равно все нужное скажет, а может, даже и больше того. Тут просто слушать внимательно надо – всего-то и дел.
Впрочем, торговец кожами – точнее, Яндыз через него – поведал не особенно-то и много, только помощи попросил, ежели, конечно, возможно…
– А еще об вашем общем знакомце тако сказывал – мол, призрак это! Морок, который и есть, и нет.
– Угу, угу, – князь хмыкнул. – Святой полумертвец. Знаем, смотрели фильмы. Некрома… Тьфу ты! Значит, говоришь – призрак?
– Так друг твой сказывал. А я только лишь передал.
– Молодец! – Егор хлопнул вестника по плечу и полез за деньгами.
Однако, к большому удивлению князя, торговец от серебра отказался. Поклонился, приложив руку к сердцу, да попросил в качестве награды просто разрешить свободно поторговать на карымском рынке пару-тройку деньков.
– От того мне самая лучшая награда будет. Выгода!
Князь, выслушав, рассмеялся:
– Ну, торгуй, коли выгода. С местным мирзой я договорюсь.

Итак – Кафа. «Золотой единорог» – таверна. И Яндыз – где-то там, рядом, если уже не схвачен. А схвачен он может быть по одной причине – что-то узнал. Или – его узнали, всяко случается. Кафа… По всему выходило, хорошо бы ему самому, Егору, туда и съездить, посмотреть своими глазами, послушать – и все решить. Тем более, чего в Сарае-то зря ошиваться – победу праздновать? Двойник есть, Горшеня, вот пусть он и празднует – его время настало. Да, так и сделать! Тем более что никакого чувства опасности у Егора не было, никаких видений. Правда, может быть – не время еще?
Горшеню молодой князь вызвал уже под утро, после того, как тщательно все обдумал. Подробно проинструктировал, как с кем себя держать, как вести. Знать о нем должны были только самые верные люди, ватажники, средь которых – Федор да Никита Купи Веник.
– Уж с ними-то ты, Горшеня, не пропадешь! Да… к купцу Феруччи обязательно зайди, только в разговоры долгие не вступай, сошлись на дела да просто дай денег. Я скажу – на что и сколько. Ну вот, вроде все… Да! Девчонка там есть одна, Ай-Лили, танцовщица – так ты ее избегай. Она дюже хитрая, враз тебя расколет, как два байта переслать!
– Что, батюшка, сделает? Расколет? Чем?
– Ох ты, господи, – Вожников спрятал улыбку. – Это просто выражение такое, фигуральное, означает – она быстро о том, кто ты на самом деле таков, догадается. Потому что умная… и еще – женщина. А женщины, они сердцем все чуют, усек?
– Понял, господине.
– Ну и молодец. Думаю, геройствовать там тебе особенно не придется – с кем надо уже повоевали, осталось лишь пировать… до начала осени. А потом… Потом – видно будет.
Выпроводив проинструктированного двойника, Егор наконец-то завалился спать и проспал беспробудно почти до полудня. Спал не просто так – видел сны. Обычные сны, вовсе не вещие. Снился ему внезапно забредший на пилораму алчный пожарный инспектор, чей-то бурный – с девками и пьяной рок-группой – день рождения и обнаженная танцовщица Ай-Лили, исполнявшая старый хит «Модерн Токинг» «Шерри, шерри леди». Хороший, в общем, сон, жизнерадостный.
А о Булат-хане в Орде никто особенно не жалел – ну, убили и убили, туда и дорога, был этот хан, станет другой – мало ли на свете ханов?

Глава 5
Кондотьер

Наверное – даже наверняка! – в Кафе отлично знали, кто такой синьор Амедео Феруччи. Имя почтенного банкира и работорговца много значило на всей территории, подвластной Орде, и Вожников именно на это рассчитывал, собираясь назваться кому-нибудь из местных «больших людей» представителем и доверенным лицом господина Феруччи. В принципе, так бы вышло неплохо – сразу появились бы и нужные связи, и положение в городском обществе, без которого сложно было бы вести поиски… не столько Яндыза, сколько Керимбердея, который, по сути, уже начал по-тихому прокладывать себе дорогу к ордынскому трону.
Да, да – представитель досточтимого синьора Феруччи… может, даже лучше – друг и компаньон… явившийся в Кафу для поисков и возможной покупки подходящих повозок для задуманных маршрутов «Сарай-сити-тур». Вот именно так, и сам господин банкир, ежели что, явно не будет в обиде.
Рассудив таким образом, князь пришпорил коня и быстро спустился с холма, нагоняя ползущую телегу с подарками, образцами товаров и бредущими позади слугами – верными воинами своей малой дружины – Федька, кстати, напросился тоже. Все правильно, как же… ну, не купцу, а даже старшему приказчику – без слуг? Сам себя обслуживай, сам себя одевай, а что случись, так и зло сорвать не на ком? Непорядок! Полдюжина слуг плюс возница не должны были вызвать никаких подозрений, неприятностей в пути до Кафы – тут рукой подать – тоже никаких не предвиделось – с давних времен безопасность торговых путей гарантировалась властью великого хана, и горе было разбойникам!
И все же Егор проявлял разумную осторожность – либо посылал воинов, того же востроглазого Федьку, либо сам взбирался на какую-либо возвышенность – по левую руку от укатанной телегами и арбами колеи тянулись узловато-коричневые отроги, сами же горы маячили вдали синим, дрожащим на ярком солнце маревом. Дорога была пуста – ни позади, ни впереди не виднелось никаких возов или всадников, даже просто прохожих – идущих куда-нибудь по своим делам крестьян. Вообще-то в степи должны были пастись табуны и отары, однако степь велика, поди разгляди, что там.
– Будем делать привал, княже? – с прищуром взглянув на солнце, осведомился Федька.
Вожников улыбнулся – с момента их первой встречи парень сильно вытянулся, повзрослел, правда, при этом ничуть не раздался в плечах и почти не набрал весу, оставаясь все таким же худым. Нынче юноша, как и все «слуги», был одет на генуэзский манер – в короткий, расшитый цветными нитками колет поверх белой рубахи и в узкие штаны-чулки – шоссы, которых поначалу очень стеснялся, а сейчас вот ничего, привык. Ну, как еще одеться-то? По-русски – слишком подозрительно, по-татарски… да татарская одежка мало чем отличалось от русской. А вот как итальянцы – это вполне катило, их хватало в Крыму. И сам князь то и дело поправлял короткую узорчатую накидку темно-синего бархата, отороченную золотой тесьмой. Подобные щедро украшенные гербами накидки благородные западноевропейские рыцари обычно носили поверх лат, ну а перенявшие эту моду – как придется. Кто поверх кафтана набрасывал, кто сразу на рубаху – как сейчас вот Егор, солнышко-то пекло – в кафтане жарко.
На широком поясе князя висел – сообразно костюму – палаш в красных сафьяновых ножнах и устрашающих размеров кинжал, кроме того, к седлу были приторочены сулица и секира. Все это, конечно, слишком грозно для обычного торговца, но тут уж Вожников прислушался к советам своих воинов, вполне сообразуясь с пословицей – лучше уж перебдеть, чем недоспать.
Образ богатого человека довершали крепкие кожаные башмаки фасона «медвежья лапа», шляпа с широкими – от солнца – полями и перьями и узкие, европейского кроя, штаны с широкими черно-белыми полосами. Вполне пристойный вид, где-то даже рыцарский.
Егор покачал головой – видела б его сейчас Еленка! Интересно, сказала бы шутя какую-нибудь едкую гадость или просто бы посмеялась? Скорее, первое.
– Так что с привалом, княже? – хлопнув ресницами, напомнил Федька.
Вожников посмотрел в небо – яркое крымское солнце уже явно дошло до верхней точки, все верно, пора было и отдохнуть.
Утерев со лба пот, юноша показал рукой в сторону гор, где – довольно близко уже – виднелась приметная скала, похожая на конскую голову:
– Мирзич про эту скалу молвил. Там селение… Яшчи-калы или как-то так вроде.
– К селению не поедем, – сказал Егор. – Далеко слишком, да и что нам крюк делать – завтра Кафа.
Федор шмыгнул носом:
– Да я не про селение, княже. Там ручей должен быть, даже – мирзич говорил – небольшая речка, нынче она не пересохла еще.
– А вот ручей, это хорошо, – согласился Вожников. – Я и сам про него помню – да, мирзич говорил.
«Мирзич» – так ватажники называли ушлого и верткого помощника карымского бека, Аксая-мирзу. Довольно прыткий был молодой человек, и дорогу до Кафы обсказал толково, даже схему нарисовал, не пожалев клочка итальянской бумаги. Эту-то схему князь и вытащил из переметной сумы.
– Ну да, вот дорога… вот «Лошадиная Голова»… а вот и ручей… или речка. Туда сворачиваем – во-он по той дорожке. Телега пройдет, думаю.
– Да пройде-о-от, – обернувшись, уверил возница. – Вон колеи-то – арбы проезжали, а наш воз поуже их будет.
Свернув, поехали по каменистой дорожке, довольно узкой – росшие по обеим сторонам кусты самшита царапали колючками руки. Тележные колеса, поскрипывая, подскакивали на камнях, вокруг зудели откуда-то появившиеся мухи, а вот сильно пахнуло падалью.
– Лошадь, наверное, дохлая, – брезгливо зажав нос, предположил Федька. – Или осел.
– Как бы эта падаль в воде не лежала, – сплюнув, промолвил князь. – А то, чувствую, напьемся мы тут с вами.
Подросток сверкнул глазами:
– Я посмотрю? Сбегаю?
– Давай.
Федька проворно скрылся в кустах, а отряд продолжал путь без остановки – и так медленно двигались, быстроногий отрок догонит, вполне.
Он и догнал, уже через пару минут объявился – с расцарапанной в кровь щекой и порванной штаниной:
– Не, не в воде. Рядом. Да речка туда течет, к лошади, а мы ж куда выше по течению встанем.
– Добро.
Махнув рукой, Вожников приказал искать место для дневки, точнее – для короткого отдыха. Часа два, как прикинул Егор, вполне хватит для того, чтобы дать людям и лошадям отдохнуть, а потом еще успеть пройти-проехать до отмеченного на схеме караван-сарая – примерно километров восемь-десять.
Вскоре обнаружилась небольшая поляна, у самой реки – узенькой, каменистой и бурной, там и встали, первым делом утолив жажду. Пустив коней пастись, набрали хвороста, разложили костер, ответственный за еду возница высыпал в котелок с водой муку, бросил вяленое мясо. Закипела похлебка, парни-дружинники, улыбаясь, готовили ложки.
Князь подошел к речке, нагнулся, зачерпнув ладонями воду…
– Княже, кажется, я кого-то видел там, у падали, – подойдя, негромко сообщил Федор.
Вожников резко обернулся:
– Видел или кажется?
– Чувствовал чей-то взгляд… чужой и недобрый, – юноша почесал за ухом. – И кусты шевелились. Думаю – там был кто-то. Охотник, пастух… Нас испугался – ушел.
– Может, и так, – задумчиво промолвил Егор. – Может. Ладно, иди покуда к костру…
Князь вновь склонился над водой… и почувствовал, как внезапно сдавило грудь.
– Все принесли? – Поправив на голове шлем – обычную солдатскую каску, правда, украшенную разноцветными перьями, капитан Франческо Аретузи недобро посмотрел на местного старосту – смуглого до черноты татарина неопределенного возраста, с реденькими усиками и без бороды.
Селение давно задолжало городскому совету Кафы, коему – по новой договоренности с ханом – должно было подчиняться. И сейчас уже накапали проценты, которые хитрый староста хотел хотя бы чуть-чуть снизить, не понимая того, что сие было отнюдь не во власти капитана наемников. Выколотить долги из Яшчи-Калы – это было второе поручение Совета, и уж его-то старый кондотьер исполнял нынче со всем старанием – он издавна не любил татар, считая их хитрыми и коварными дикарями.
– Все, все, милостивый Артуз-бек, – угодливо улыбаясь, староста беспрестанно кланялся, кивая на кучу старого серебра, сваленную у деревенской мечети.
В тени мечети, на специально принесенной скамье, и расположился синьор Аретузи в окружении своих верных головорезов, по приказу своего командира, несмотря на жару, облачившихся в латы, пластинчатые доспехи, кольчуги с блистающими зерцалами – что у кого имелось. Выставили напоказ и оружие, уж этого-то было в достатке – алебарды, палаши, сабли, кое у кого – и двуручные мечи самых устрашающих размеров, еще и арбалеты, и татарские луки, а кроме того… даже не ручницы, а новое изобретение – аркебузы с фитильными замками. Аркебуз – это вам не ручница – и приклад есть, можно не хуже, чем с арбалета, прицелиться, да потом ка-ак жахнуть! Мало не покажется.
– Эй, Онфимио, – капитан обратился к аркебузиру – судя по имени, хоть и произнесенному на итальянский манер, русскому – скромному с виду парню, рыжеватому, с круглым крестьянским лицом. – С одного выстрела полумесяц на минарете сшибешь?
Эту фразу старый кондотьер нарочно произнес по-татарски, чтоб хитроглазый староста понял все, как есть.
– Полумесяц? – ухмыльнувшись, Онфимио отозвался так же по-татарски и живенько скинул с плеча аркебуз.
Староста упал на колени, запричитал:
– Господин! Господин! Умоляю! Нет!
– Если ты думаешь, что это – все, – синьор Аретузи с презрением кивнул на собранную кучу добра, – то мы сожжем деревню, а всех ее жителей продадим. Так будет вполне справедливо, я думаю.
– Но, господин, мы не виноваты! Ведь Джелал-ад-Дин-хан…
– Нет больше Джелал-ад-Дина-хана! – сверкнув глазами, капитан положил руку на меч. – Есть хан Керимбердио! Сиятельный герцог и будущий властелин всей Орды.
«Вот именно, что будущий», – хотел было прошептать несчастный староста, но, встретившись глазами с надменным взглядом наемника, промолчал. Судя по взгляду и по слухам, которые до села доходили, этот мирза Артуз-бек жесток, как бешеный барс, и вполне может исполнить свою угрозу – воинов у него предостаточно.
Немного полежав в пыли, староста приподнялся, всем своим видом изъявляя покорность:
– Я… мы сделаем все… все принесем, отдадим последнее. Дай только время!
– Времени у вас до полудня! – Встав, старый наемник провел ногой черту. – Как только тень от минарета достигнет этой линии, мы начнем жечь деревню.
– Понял! Понял, господин! – татарин живенько вскочил на ноги. – Мы успеем – да. Позволь отдать распоряжения?
– Давай. Только пошевеливайся.
Синьор Аретузи многозначительно посмотрел на солнце.
Жители селения забегали, засуетились, под смех солдат стаскивая из домов все добро, которое в них было – польские серебряные кубки, литовские золотые подсвечники, собольи меха и украшения из русских княжеств. Все это было награблено и обильно полито кровью.
Несколько оборванцев-мальчишек, судя по всему – рабов, стояли чуть поодаль от мечети, откровенно радуясь происходящему. Видать, натерпелись.
– Напрасно они так, – вскользь заметил капитан. – Когда мы уйдем, с ними непременно расправятся. И очень жестоко – насколько я знаю татар.
– Так, может, возьмем их с собой? – предложил Онфимио.
Кондотьер рассмеялся:
– Зачем? У нас и без того добра будет больше, чем надо. Смотри, какая куча уже! Достаточно было просто припугнуть.
– А если они сами убегут с нами? – аркебузир оказался достаточно жалостливым. – Что, прогоним?
– Зачем? – Речь капитана оставалась все такой же насмешливо ровной. – Тебе разве не нужен слуга? Да и многим из наших. А тут – бесплатно, – наемник посмотрел на мальчишек. – Брать мы их не будем – мы не разбойники! Но если рабы убегут сами, что ж – при чем тут наше славное войско?
Онфимио хмыкнул – старый кондотьер был не только опытен, но и житейски мудр. А этих глупых мальчишек аркебузиру действительно было жаль – он, как и капитан, хорошо представлял, что с ними сделают. Сдерут с живых кожу да бросят собакам. Вполне в духе местных традиций, вполне.
Походив вместе с другими солдатами около растущей прямо на глазах кучи, аркебузир направился к невольникам, однако был остановлен вдруг подбежавшей девчонкой. Не простой девчонкой – новой пассией капитана. Как же ее звали? Данава? Даная? Симпатичная, рыженькая, только слишком уж худа. А глаза – синие, как море. Она уже приоделась стараниями своего покровителя и выглядела не как рабыня или продажная девка, а как достопочтенная матрона – длинная синяя юбка, рубаха, черный, бархатный, вышитый мелким бисером жакет. Капитан ее, похоже, баловал! Привязался, старый черт, только вот надолго ли? Ой, девчонка – востроглазая, улыбчивая… в Кафе такая не пропадет, нет. А голос – как ручеек!
– Давно хочу тебя спросить, славный Онфимио, зачем на твоей ручнице крюк?
Наемник улыбнулся – он очень любил свое оружие, не всякий муж так жену свою любит:
– Это не ручница, а аркебуз.
– А в чем различие?
– Ха! Да здесь, видишь, курок и фитиль, и приклад, не хуже, чем у самострела. А крюк – за стены крепостные цеплять, чтоб удобнее было целиться. Правда, мой аркебуз небольшой, можно и с рук стрелять, запросто.
– Интересно как, – девушка осторожно провела по ружейному стволу рукой и вдруг встрепенулась:
– Ой! Я ж другое хотела спросить: синьор капитан где?
Аркебузир обернулся:
– Да вон, за мечетью. Со старостой говорит о чем-то.
– Ага, вижу… Он-то мне и нужен сейчас.
«Небось подарки себе будет выпрашивать», – неприязненно глядя вслед капитанской наложнице, подумал Онфимио. Все бабы такие, одна порода, верный аркебуз – куда лучше их.
Даная же, подобрав юбку, подбежала к мечети, остановилась за углом, покусывая губу и дожидаясь, когда уйдет местный староста, судя по его мерзкой физиономии – сволочуга та еще!
Староста, как назло, долго не уходил, все кланялся, говорил о чем-то. Ну вот, наконец ушел.
– Господин мой!
Капитан повернулся, и суровое лицо его озарилось улыбкой:
– Даная! Небось подарок себе хочешь? Вон, целая куча – выбирай!
– Нет, – мотнула головой девушка.
– Нет?!
– Сказать кое-что хочу. Тут дюжина татарчат, даже больше – отрядец целый, вдруг поскакали – я заметила, куда – да так быстро, словно черти за ними гнались. Все при саблях, окольчужены, у кого-то – и шлемы.
– Их всего-то чуть больше дюжины? Ну, то не страшно.
– А я вот думаю – вдруг да гонцы это? Войско на помощь звать.
– Да нет здесь никакого войска, – синьор Аретузи махнул рукой… и вдруг озабоченно сдвинул брови. – А ведь ты, похоже, права, девочка. Войско. Джелал-ад-Дин, больше тут быть некому. То-то его староста – гад ядовитейший! – поминал. Теперь понятно, почему они так тянули с оброком. Гм… кого бы послать? О! Онфимио! Это верный человек и вовсе не глупый. Где только он?..
– Я знаю, где, господин. Я сбегаю, позову.
– Давай!

Группа молодых татар на быстрых конях, вылетев за околицу, повернула к реке и так же стремительно помчалась дальше, остановившись лишь у самшитовых зарослей для короткого совета.
– Они там, там, – самый юный, мальчишка лет пятнадцати, узколицый, с бритой наголо головой, указал рукой. – Чуть выше от дохлой лошади. Я только что своими глазами видел, когда за хворостом ходил. Телега, полная всякого добра, а торговцев – всего полдюжины.
– Так и должно быть, – осклабился старший – дюжий, с усиками, в кольчуге и шлеме. – Аксай не зря ведь прислал гонца.
Бритоголовый подросток вскинул глаза:
– А как посланец Аксая смог их опередить, Закир?
– У них же телега! А посланец знает короткий путь. Думай! – Закир поправил шлем и строго оглядел всю свою шайку – две дюжины отчаянных и верных парней, не считая бритого Керима. – Некогда болтать попусту. Слушайте меня, и будет вам счастье – все свое добро восстановим… хы-хы… за счет этого глупого купчишки! Ты, Айбек, ты, Вазу, и ты, Карим, – зайдете с того берега – как я крикну, возьмете их в стрелы. Все остальные – за мной. Ближе к поляне спешимся, нападем внезапно, как волки! Ввыхх!!!
– Иншалла! – молитвенно сложив руки, нестройным хором воскликнули остальные.
Затрещали кусты, и всадники исчезли среди густых зарослей самшита, орешника и дрока.

Почувствовав, как сдавило грудь, Егор едва не упал в воду. Пошатнулся, выпрямился, поднял глаза… увидев летящую стрелу, впившуюся прямо в горло! Князь захрипел, чувствуя, как клокочет кровь, и понимая, что предупредить своих он уже вряд ли успеет. И все же попытался, повернулся, махнул рукой… хотел закричать, но голос не вышел из пронзенного горла. Одно только шипение… И еще две стрелы впились в спину, доставая до сердца. И вот теперь – все. Слабость, и меркнет в глазах свет – быстро-быстро…
Быстро…
Егор все же поскользнулся, упав в холодную воду – и сразу пришел в себя, отгоняя видение.
Значит, Федору не почудилось! И то был вовсе не пастух… впрочем, может, и случайно все получилось – собирал кто-то из местных хворост, увидел телегу, подумал… да все они здесь разбойники, это ясно, только что же – совсем не боятся ханского гнева? Хотя… тут, верно, дело в том, что хана-то пока нет… как и порядка в ордынских землях. Кому здешние обитатели подчинялись? Джелал-ад-Дину. До самого последнего времени. А сейчас кому? Керимбердею? Или еще вообще никому? Уж не Булат-хану, не Едигею – точно. Вот и обнаглели, до чего дошло – в ордынских землях купцов стали грабить!
Так…
– Телегу – поперек дороги, всем залечь в кустах, ручницы к бою! – подбежав к своим, живо распорядился Егор.
Парни были воинами опытными, лишних вопросов не задавали, молча и быстро исполнили приказанное.
Лишь Федька тихо поинтересовался, улегшись с ручницей позади князя:
– Думаешь, нападут, господине?
– Всенепременно! – нехорошо ухмыльнулся Егор. – Чу! Слышите? Кто-то по кустам пробирается… Как выскочат – пальните.
Закир и его люди неслышно шли по тропинке, что вела вдоль реки прямо к поляне. Подойти, рассредоточиться и еще отсюда, из-за кустов, перебить торговцев меткими стрелами. Многих, а если повезет, то и всех. Хотя, конечно, парочку можно будет оставить в живых – для выкупа. Или все же лучше не оставлять? Рискованно – вдруг да что выплывет наружу? Никакой хан нападения на купцов не потерпит, накажет село обязательно, не кровью, так серебришком. Так уж лучше – убить.
– Бьем всех, – наложив на тетиву стрелу, прошептал вожак шайки. – Вон они, в кусточках – валяются. Верно, решили поспать.
Едва лиходеи успели подобраться поближе, как что-то ка-ак бабахнуло! Затрещали кусты, осыпаясь листвой и ветками, кого-то из татар просто отшвырнуло, кому-то пробило грудь, а кому-то снесло голову!
Вслед ядрам тут же полетели стрелы!
– Э, шайтан! – отползая, выругался Закир. – Ладно, не получилось, возьмем с налета. Двух, я видел, мы достали – осталось всего пятеро. Живо по коням, парни!
– Закир! Хаким и Касым убиты, Равиль ранен, остальные…
– Аллах с ними! – главарь жестко прищурился. – Сначала дело доделаем. Вперед!
Прятавшийся за кустами Вожников хорошо видел, как разбойничьи стрелы зацепили двоих «слуг», непонятно только было пока – как. Воспользовавшись установившимся вдруг затишьем, князь осторожно приподнялся, позвал:
– Эй! Вы как, парни?
– Колпак с возницей убиты. Ошеня ранен.
– Плохо, – Егор выругался. – Лиходеи просто так не уйдут.
– Интересно, их много? – быстро заряжая ручницу, прошептал Федор.
– Думаю, больше, чем нас. Но деваться некуда, будем драться. И попробуем отходить – мало ли, покличут на помощь своих односельчан.
– Тогда надо запрячь коней…
– Нет. Телегу бросим – с ней пропадем нынче.
Разбойники пока не предпринимали второй попытки напасть, то ли испугались, то ли просто переводили дух. Кое-кто из воинов князя уже подошел к раненому… и был сражен наповал прилетевшей откуда-то из-за реки стрелой!
– Осторожней! – отчаянно закричал Егор. – На пустом пространстве зря не показывайтесь.
Врагов следовало сейчас опасаться со всех сторон, ибо это был их лес, их река, их долины и горы.
– Пойдем сквозь кусты, – подумав, распорядился Вожников. – Раненый как?
– Плохо…
– Возьмем с собой. Делать нечего. Стащите рогожу с телеги. Уходим… а вражины пусть видят подарки. Может быть, задержатся или удовлетворятся добычей.
Федька угрюмо мотнул головой:
– Думаю, они захотят отомстить. Нас же мало!
Прав был парень, ох как прав. Егор закусил губу – вот так попали! И надо было теперь выкарабкиваться, отбиваться.
Положив раненого на рогожку, «торговцы» скрылись в кустах.
– Нам бы только до караван-сарая добраться, – сказал князь. – Думаю, там такого беспредела нет.
– Одни бы – дошли, – гулко промолвил возница.
– Дойдем. Не так тут и далече.
– Эти бы за нами не погнались.
– А вот тут надо внимательней. Посматривать по сторонам, ежели что – убираться напрочь с дороги, падать в траву. Вот что, парни… Вы двое, с раненым. Идите к дороге. Федор…
– Я с тобой до конца, княже! – выпятив грудь, несколько горделиво заявил парнишка. – Коль суждено нам выбраться – выберемся, коль суждено умереть – умрем вместе.
Проводив глазами скрывшихся в зарослях воинов, волокущих на рогожке раненого, Вожников повернулся к оставшемуся напарнику:
– Ты таких слов не говори, парень! Помирать нам с тобой, Федя, рановато – есть у нас еще дома дела. И не только дома.
Они залегли у самой дороги, готовые ко всему, но где-то в глубине души надеясь, что лиходеи удовлетворятся доставшейся им добычей. Однако зря надеялись!
«Эх, надо было людей побольше с собой в Кафу взять», – глядя на выскочивших из-за кустов всадников, запоздало подумал Егор.
И сам же с собой заспорил: да нет, нельзя было! Чем больше людей – тем больше чужого внимания. А на что оно? В том-то и дело, что совсем даже ни на что.
– Стреляй, Федя!
Бабахнув ручницей, парень схватился за лук и зло сказал:
– Эх, промахнулся.
– Эй, эй! – неожиданно закричали вражины. – Мы знаем, раненый у вас. Нагоним – убьем всех.
– И что ты предлагаешь? – заценил меняющуюся ситуацию Вожников.
Разбойник повернул коня на голос:
– Откупитесь!
– Вы все взяли уже.
– У вас еще должно быть золото. В калите, в поясе… Если нет – ваше горе.
Федька вскинул стрелу…
– Подожди, Федор… Мне бы переговорить с вашим главным – сколько да как? Пусть все отъедут, я безоружный приду, а он, ежели хочет, так может и при сабле.
– Отдашь нам все! – довольно засмеялся главарь. – Хотя… и поговорить можно. Ты золотишко-то неси, время не теряй зря.
– Ишь, хитрый какой! – бросив в траву палаш и кинжал, Егор поднялся на ноги.
– Куда ты, княже? Убьют! – в отчаянии воскликнул юноша.
Вожников оглянулся:
– Я, Федя, их атамана сейчас в полон возьму. А там, полагаю, другая пойдет торговля. Его жизнь – на наше безопасное путешествие.
– Чего ты там шепчешь? – поигрывая обнаженной саблей, выкрикнул вальяжно спешившийся главарь. Молодой, наглый… и глупый. Оттого, что слишком жадный и мстительный. Умному бы того, что в телеге, добра за глаза хватило – зачем лишний риск?
– Указываю, где золотишко спрятать, – с ухмылкой отозвался князь. – Ежели что не так – по всему лесу искать будешь.
– Хы… Погляди-и-им. Ну, иди сюда, купчина.
– Как крикну – стреляй.
Предупредив нервно теребившего стрелу Федьку, Вожников выбрался на дорогу и, показывая пустые руки, вразвалочку направился к атаману шайки. Немного же у того было людей, коли так двоих испугались.
– Ну? – Острие сабли уперлось Егору в грудь. – Золото давай!
– Сабельку-то убери, я ж безоружный – видишь?
– Вижу… что дурак! – громко расхохотался татарин. – Я сейчас тебя порешу… и все золото моим будет. А напарник твой его никак не успеет далеко спрятать!
Так молвил вражина, однако сабельку от груди Егора убрал, видать, хотел подольше покуражиться, а скорее, просто опасался «торговцев» – он же не знал в точности, сколько там их осталось.
– Ну? Так и быть, говори, сколько заплатить хочешь?
Убрал, убрал сабельку. Улыбаясь, Егор подошел к врагу на расстояние вытянутой руки. Боксеру хватит. Еще раз улыбнулся, как можно шире, да, не говоря худого слова, зарядил лиходею в харю, точнее сказать – мощным прямым в переносицу! А затем, прикрываясь обмякшим бесчувственным телом, побежал обратно в кусты, на ходу крича:
– Стреляй, Федя-а-а!
Что-то бабахнуло. Нет, не Федькина ручница – тот еще ее не перезарядил, стрелял бы из лука. И не впереди, из-за кустов, бабахнуло – за спиной. Да так, что, казалось, взорвался весь лес!
Что такое?
Бросив так еще и не пришедшего в себя вражину в кусты, Вожников с удивлением обернулся… увидев подъезжавших к нему всадников в латах, с пиками, палашами и ру… Нет, это не ручницы – это что-то покрасивее будет! Неужели – мушкет? Нет, для мушкета пятнадцатый век – рано. А вот для аркебуза – в самый раз!
– Это что у вас за штуковины?
– Аркебуз. Что-то вроде ручницы.
– Так я и думал.
Слово «аркебуз» иногда писалось и как «аркебуза», Егор это знал еще из той ранешней своей жизни, теперь уже невообразимо далекой и нереальной. Он тогда тесно сошелся с людьми, занимавшимися историческими реконструкциями, даже принимал участие во многих фестивалях, тогда и запомнил про аркебуз – гладкоствольное, весом около трех килограммов и калибром миллиметров пятнадцать, ружье, стрелявшее каменными (чуть позднее – свинцовыми) ядрами. Фитильный замок, пуля, выпущенная с расстояния тридцати пяти метров, запросто пробивала дверь от автомобиля «Жигули» – как-то с «реконами» пробовали. Значит, и латы должна была пробить так же запросто.
Егор, не задумываясь, спросил по-русски, ему так же, по-русски, и ответили, точнее, ответил рыжеватый воин лет тридцати, с круглым добродушным лицом, в обтянутой синим бархатом латной кирасе-«бригандине» и круглой солдатской каске. В общем, выглядел аркебузир вполне по-европейски и, похоже, был за главного в небольшом отряде. По крайней мере, остальные солдаты помалкивали, в разговор не вступали.
– От, едрен-батон, да ты русский, что ли? – спросил Вожников.
Рыжий усмехнулся:
– Ну, русский. А что тут удивительного? В Орде русских мало?
– А по виду и не особо похож на русского-то.
– Ты больно похож, человече.
Оба одновременно расхохотались. Из-за кустов недоуменно выглянул Федор, которого русский предводитель солдат тут же заметил:
– Это кто еще?
– Мой человек. И еще трое, с раненым. – Егор обернулся. – Федька, надо бы их догнать.
Юноша тут же кивнул:
– Сделаем.
– А что с лиходеями? – переведя дух, спросил Вожников. – И вы, вообще, кто такие?
– А вы? – не очень-то вежливо, вопросом на вопрос, отозвался незнакомец.
Князь подбоченился:
– Мы-то известно кто – торговые гости. Самого господина Феруччи, фрязина, компаньоны.
Средь солдат неожиданно пронесся смешок, улыбнулся вновь и их главный:
– Гости, говоришь? Это не ваш воз на поляне перевернут?
– Как – перевернут? – хлопнул глазами Егор.
– Перевернут и весь разграблен. У вас там было чего?
– Да было.
– Так ничего не осталось.
– Вот татарва треклятая! – притворно возмутился молодой человек. – Буквально ничего без присмотра оставить нельзя – раскрадут обязательно!
Он давно уже догадался, кто перед ним – судя по вооружению и европейскому виду: отряд наемников из какого-нибудь ближайшего генуэзского города. А какой тут ближайший? Кафа! Куда Егору и надобно.
– А татар, ты не переживай, мы всех перебили, – утешил кондотьер. – Правда, может, кто-то и успел убежать.
– Вот то-то и оно. – Вожников тяжело вздохнул, на ходу прикидывая, какую выгоду можно извлечь из этой вдруг изменившейся ситуации. – И как нам теперь быть, бедным купцам?
С интересом поглядывая на Егора, солдаты громко хмыкнули, а их предводитель снова засмеялся, куда громче прежнего:
– Видел я, как ты нехристя долбанул. Кистенем управляться умеешь!
– Какой кистень? Кулак просто.
– Да неужель просто кулак? Есть у меня один кулачный боец… – собеседник Егора обернулся. – Антонио! Сразишься с сим господином?
Антонио – дюжий длиннорукий малый – спрыгнув с лошади, проворно сбросил шлем и кирасу. Командир наемников с усмешкой взглянул на князя:
– Победишь – получишь дукат, не будь я десятник!
Всего лишь десятник… Егор спрятал улыбку – что ж, надо же хоть с чего-то начинать.
Молодой человек снял испачканную в грязи накидку, попрыгал, помассировал пальцы… Соперник, Антонио, лишь хмыкнул и, дождавшись благословения начальства, сразу бросился в бой, нагнув голову, словно спешащий на бойню бычок! Бух! Ох, как он замахал руками – мельница! Егор уклонился, отпрыгнув в сторону, запрыгал, закачал «маятник», ловя момент – что-то не очень-то ему хотелось затягивать раунд, и так слишком много всего за этот день приключилось – устал. Утомительный переход, зной, татарские лиходеи… теперь этот еще бычок-трехлеток!
– Эй, Антонио, бей, давай!
Ввухх!!! Ввухх!!!
– Ой, как страшно! Прям Мухаммед Али!
Ловко уклонившись от ударов, Егор перешел в контратаку. Слева свинг – в печень, и сразу же, справа, хук – в челюсть. Ай, крепкий парень! Ну, вот тебе – прямой в переносицу – джеб!
Бедолага Антонио осел наземь, словно внезапно – за секунду – растаявший сугроб. А вот в следующий раз думай, и с кандидатом в мастера спорта тупо в схватку не лезь!
Наемники удивленно воззрились на князя. Тот нагнулся к поверженному, похлопал по щекам, обернулся:
– Воды принесите!
Кто-то из солдат бросился к реке за водой. Впрочем, незадачливый боксер уже пришел в чувство и с нескрываемым уважением посмотрел на Егора:
– Ты… как это ты меня?
– А ты и в самом деле боец, – спешившись, одобрительно произнес десятник. – Мой тебе совет: бросай купца и записывайся к нам в войско, перед капитаном я похлопочу.
– К вам в войско? – Вожников быстро опустил глаза, дабы не показать вспыхнувшую в них радость. – Откуда же вы?
– Из Кафы, вестимо, – гордо расправил плечи наемник. – Генуэзская пехота – слыхал?
– Да приходилось. Только какая же вы пехота, коли на лошадях?
– Верхом мы не воюем, передвигаемся только, если надо быстрей – вот как сейчас. Да, меня зовут Онфимио… Онфим, – наконец-то представился кондотьер.
– Егор, – поклонился Вожников в ответ, не считая нужным менять имя. Мало ли на белом свете Егоров? Князем-то он, в конце концов, не назвался.
– На купца ты не очень похож, – усмехнулся новый знакомец. – Слишком уж горд. Поди, из бояр?
– Из детей боярских, – скромно заметил князь. – Род наш обеднел, разорился…
– Дальше можешь не рассказывать, – махнул рукой Онфим. – Знакомая песня. У меня точно такая же, только я из своеземцев.
– А откуда?
– В новгородских землях Тихвинский посад, не слыхал?
– Нет… – на всякий случай соврал Егор. – Хотя про икону что-то такое слыхивал. Икона там у вас знаменитая, из Чикаго недавно вернулась.
– Икону-то нашу, Богоматерь Тихвинскую, все знают! – Онфим вновь горделиво распрямил плечи… и тут же посмотрел с вызовом: – Только ни меня, ни мое семейство не уберегла она. А скорее, сам виноват – плохо молился. Сейчас лучше молюсь, только… в католиках я нынче.
– А меня твоя вера не интересует, – спокойно заявил князь. – Был бы человек хороший… и слово свое держал.
– Слово я сдержу, ты не беспокойся, – поспешно уверил десятник. – Синьору капитану такие воины нужны. Жалованье, между прочим, приличное.
– А жить где?
– Можно в самой цитадели – так у них детинец, кремль называется – в казарме, а ежели деньги есть, так и снять комнату в каком-нибудь доме, ну, или даже апартаменты.
Вожников, крякнув, почесал за ухом:
– Апартаменты – это было бы неплохо. Что ж, считай, уговорил. Я, правда, не один на службу наймуся – со слугой. Парнишка такой шустрый, да ты, Онфиме, его видал уже.
– Со слугой так со слугой, – согласился бывший тихвинец. – Хочешь, да хоть с тремя наложницами сразу живи – кому какое дело?
– Хорошо. Только мне сперва со своими людьми бы уладить. Раненый у меня…
– У нас лекарь.

С раненым сладилось лучше некуда – лекарь, крещеный еврей по имени Якоб, умело перевязал бедолагу, после чего прописал полный покой в течение недели или, по крайней мере, дней трех.
– Ну, а потом везите, куда хотите, только повязки меняйте, как я показал.
Раненого, в сопровождении двух своих воинов, князь решил отправить потихоньку в Сарай – речным путем, на попутном купеческом судне.
– Там все обскажете нашим ватажникам да накажите – пусть наготове будут да ждут вестей. Может, еще и понадобятся.
– Сделаем, княже… – прощаясь, воины поклонились в пояс. – Может, мы лучше с тобой?
– Да нет уж. Больше людей – больше подозрений, хватит мне и одного Федьки.
Ватажники подчинились приказанию – попробовали бы не подчиниться, тем более, на их попечении был и раненый. Убитых похоронили у реки, срубив на могилках кресты из самшита. Жалко было людей, однако по тем временам смерть – дело обычное, можно даже сказать – житейское. Никто долго не горевал и сам вполне мог стать следующим кандидатом на тот свет – не от меча, так от голода или мора. Орда, кстати, как раз всему этому пример – кто знает, каких бы высот достигли ордынские города, кабы не эпидемия чумы, кабы не Тимур.
Командир наемников, старый кондотьер Франческо Аретузи, отнесся к новому солдату вполне благосклонно, посетовал, правда, что тот не знает хорошо генуэзскую речь.
– Ну, раз по-татарски и по-русски можешь – возьму, остальное – дело наживное. Каким воинским искусством владеешь?
Князь пожал плечами:
– Да всем! Сабельным боем, кистенем, копьем, ручницей…
– Ручницей? – хитро засмеявшись, капитан подозвал Онфимио. – А ну-ка, дай свой аркебуз… нет, сначала заряди, запали фитиль.
Синьор Аретузи обернулся и, подняв голову, посмотрел на верхушку минарета – все ж не давал ему покоя этот чертов полумесяц! С другой стороны, палить в него сейчас было бы вроде и незачем – дань местные жители заплатили сполна, даже еще больше, и дразнить их без причин капитан особого смысла не видел: вдруг да восстанут, не выдержав издевательств над своей верой? Тогда придется их всех перебить – а оно надо?
– Во-он ту веточку видишь? – кондотьер показал на старый карагач, росший шагах в тридцати от мечети. – Нижнюю.
– Сшибить, что ль?
Егор подкинул на руке аркебуз, примерился – ничего тут особенно трудным не представлялось. Прицелился – так, примерно, мушки-то с целиком не было, так и расстояние невелико, да и мишень вполне конкретная. Проверив, есть ли на полке, подле курка с тлеющим фитилем, затравочный порох, плавно потянул спусковую скобу…
Бабах!!!
Дым! Грохот! Вонь.
Сбитая ветка, отлетев далеко прочь, упала в траву.
Капитан взглянул на стрелка с одобрением:
– Мо-ло-де-ец! Вижу, ты не из простых…
– Из детей боярских!
– Ого! Это значит, ммм… – синьор Аретузи прикрыл глаза, прикидывая положение новобранца в обществе. – Чуть поменьше барона, но постарше рыцаря. Людьми командовать доводилось?
– А то! – вернув аркебуз хозяину, горделиво подбоченился молодой человек.
Капитан покивал и задумался:
– Вот что, уважаемый синьор Вож-ни-кофф, мне нужен десятник. Пойдете?
– С удовольствием, но… сами говорите – язык.
– Я ж сказал – русский и татарский. Пока. Но генуэзскую речь тоже придется выучить, и как можно быстрее. Что вы так смотрите? – хитро прищурился кондотьер. – Исходя из вашего звания, я бы, может быть, назначил вас сразу сотником – но вы ведь не умеете командовать пикейным каре?
– Нет, – честно признался князь. – Не доводилось как-то.
– Вот видите! Поэтому пока – десяток. Поглядим, как у вас пойдет служба. И… – синьор Аретузи ухмыльнулся. – Не скажу, что под вашим командованием окажутся самые лучшие солдаты.

Да уж! Солдаты и в самом деле оказались те еще. Двое рязанцев, один московит, трое татар, бранденбургский немец, грек и пара итальянцев откуда-то из-под Флоренции – тот еще сброд, никакому сержанту не пожелаешь. Начать с того, что они едва-едва друг друга-то понимали, а тут еще нести гарнизонную и караульную службу. Слава Богу, хоть не в самой цитадели-крепости, а на городской стене, на южном ее участке, а если сказать точнее – на приземистой квадратной башне Святого Климента, выстроенной из похожего на мрамор известняка, добытого в городских каменоломнях. Именно здесь и начал новообращенный кондотьер свою многотрудную службу. Первым делом выстроил весь свой десяток на небольшой каменистой площадке перед башней.
Наемники, надо сказать, построились не очень-то охотно, да и стояли кое-как, вовсе не соблюдая никаких правил шеренги. Конечно же, Вожникову это не понравилось, однако виду он покуда не показал, лишь попробовал, поелику возможно, пообщаться со своим воинством накоротке. Осмотрел – ой, глаза бы не видели! – скомандовал:
– Кто знает русский – выйти из строя.
– Мы с Микитой ведаем, господине, – лениво заявил кругломордый русак.
– Я сказал – выйти из строя! – гаркнул князь. – Живо! Раз-два.
Два шага вперед сделали почти все, за исключением двух итальянцев и немца – совсем еще молодого голенастого парня с восторженными голубыми глазами и веснушчатым носом. Звали парня Генрих Штрамер, и никакого другого языка, кроме своего бранденбургского диалекта, он, похоже, не знал, да и вообще всем своим нескладным и слишком уж юным видом напоминал наивного деревенского пацана, собравшегося воровать соседские яблоки. На вояку был не похож совершенно, остальные наемники над ним откровенно посмеивались. Ну да парню, похоже, все равно было.
– Ну, что ж, – оглядев «русскоговорящих», Егор потер руки. – В общем-то, я ждал худшего. Кру-гом! Раз-два. Теперь – кто знает татарский?
Опять же вышли все те же. Ни смуглые до черноты итальянцы, больше напоминавшие цыган, ни – естественно – немец даже не шевельнулись. И как, спрашивается, такими командовать? Даже уставы учить не заставишь.
«Что ж, – успокоил сам себя князь, – итальянский – генуэзский диалект – все равно самому учить придется, что же касается немца… там разберемся, пускай поначалу просто пример с других берет, делает все, как они».
Кое-как растолковав все жестами, Вожников повел свое воинство в каптерку за алебардами и круглыми солдатскими шлемами. Всю остальную амуницию наемники должны были приобретать сами, на свое жалованье… до получения которого, если верить синьору капитану, оставалось еще две недели.
– О! – Егор одобрительно окинул взглядом вооружившийся взвод – так теперь он именовал про себя свой десяток – и, добравшись глазами до немца, вздрогнул – юный герр Генрих в огромном, явно не по голове, шлеме и с алебардой на коротеньком древке сильно напоминал огородное пугало. Ладно, уж что есть.
Хмыкнув, Вожников махнул рукой и зашагал вверх по узенькой кирпичной лестнице – расставляя на посты своих людей.
Башня Святого Климента располагалась на южной окраине, но с ее верхней площадки был хорошо виден весь город и даже порт с мачтами многочисленных торговых и военных судов. Слева от стоявшей почти ровно посередине Кафы цитадели располагалась высоченная церковь Иоанна Предтечи, из-за которой выглядывал шпиль колокольни храма Святого Иоанна Богослова. Справа от крепости виднелась приземистая церковь Святого Георгия, а почти напротив башни – церковь Святого Стефана. За церковью шумел рынок и тянулись кривоватые улочки, застроенные двух-и трехэтажными домами, по большей части вполне европейского вида, но встречались и татарские – с плоскими крышами и галереями в закрытых, с зеленеющими садами, двориках, глядя на которые князь даже позавидовал – живут же люди! И вообще, уютное место эта Кафа.
Новый десятник вместе со слугой ночевал в располагавшейся недалеко от места несения службы казарме лишь первые два дня, до тех пор, пока не снял просторную комнату, здесь же, на южной окраине, в особнячке госпожи Ольги Амарцбели, вдовы видного портового чиновника, пользовавшегося в свое время особым уважением самого консула. Улочка – уютная, зеленая и кривая – называлась Якорной, ибо в самом начале ее, на круглой небольшой площади с журчащим фонтаном, лежали два шестилапых якоря, ныне увитых плющом и разноцветными ленточками – в расположенной рядом церкви Святого Стефана частенько проходили свадьбы, вот молодожены по пути и привязывали ленточки – на счастье.
Хозяйка, Ольга Амарцбели, была смешливой армянкой лет пятидесяти, обожавшей готовить всякие сладости и покупать на близлежащем рынке разносолы. Кроме вдовы, в доме проживали трое ее внуков, старая кормилица и с полдюжины слуг и служанок, управлявшихся с домом и садом. Кроме того, где-то под Кафой Ольге принадлежал виноградник, отданный после смерти мужа в аренду каким-то предприимчивым грекам. Арендная плата, плюс сдача внаем комнаты на втором этаже – все приносило вдовице пусть небольшой, зато стабильный доход. Старший сын госпожи Амарцбели (как рассказывал Онфим, снимавший комнату рядом, через два дома, он же и присоветовал новому соратнику вдовицу) погиб лет пять назад в какой-то уличной стычке, невестка сгинула еще раньше от лихорадки. Младший сын – остальные дети вдовы, как водится, умерли в младенчестве – шатался сейчас непонятно где, имея под командованием небольшое, но вместительное судно.

Таверна «Золотой Единорог» находилась в порту, и держал ее, как ни странно, татарин, Хромой Абдулла, хоть и непочтенное это было занятие для правоверного – владение питейным заведением. Однако ж Кафа – не Орда, а колония славного города Генуи, и законы здесь действовали свои – пить вино никому не возбранялось, тем более, владеть таверной. Кому какое дело, татарин ты, армянин или грек – заплатил налоги, и владей, никто слова худого не скажет!
Еще издали, подходя к заведению, Егор увидел грубо намалеванную вывеску с изображением единорога, что тоже входило в явное противоречие с установлениями Корана – Господь ведь запретил изображать живых существ.
А вот маячившего в глубине таверны, за широким прилавком, хромоногого татарина это, похоже, не волновало ничуть. Насколько смог заметить Вожников, трактирщик бегло говорил на нескольких языках, включая, естественно, итальянский – точнее, генуэзский его диалект – и русский, и выглядел как записной карибский пират эпохи «Одиссеи капитана Блада» или «Острова сокровищ» – рыжая бородища, красная, намотанная на голову, косынка, на шее – толстая золотая цепь. Для полноты впечатления не хватало только тельняшки и попугая на плече с криком: «Пиастры! Пиастры!» У владельца таверны – скорое всего, имя Абдулла вовсе не являлось его настоящим именем – было широкое смуглое лицо с большим горбатым носом и глубоко посаженными, непонятного цвета глазами, сверлившими каждого посетителя маленьким буравчиками – мол, зачем пожаловал, мил человек? Только ли выпить? А может, чего иное изволите? Девочек, например, или…
– Можно и девочек, – усевшись за угловой стол, не стал отказываться Вожников. – Но не сейчас, попозже. Я десятник, нанят на службу лично синьором консулом…
– Ох, ты! – изумился трактирщик. – Лично!
– Ну, почти лично, – поняв, что несколько переборщил, сбавил обороты молодой человек. – Синьор Франческо Аретузи – знаете такого?
– Хо! – Абдулла громко хлопнул в ладоши. – Знаю ли я достопочтенного синьора Франческо Аретузи? Да! Я знаю достопочтенного синьора Франческо Аретузи! Более того, он мой самый лучший клиент, это вам всякий скажет. О, синьор Франческо… Так вы у него служите?
– У него. На башне Святого Климента.
– Х-хо!!! – казалось, трактирщик сейчас захлебнется от счастья. – Какая честь! Вина! Лучшего вина сюда, живо! Первый кувшинчик мы с вами разопьем вместе, дорогой синьор, за счет заведения, разумеется.
Дюжий слуга – с такой статью да в рекруты, а не в общепит! – живенько притащил вино.
Трактирщик уселся рядом, разлил не такой уж и большой кувшин по двум глиняным кружкам:
– За здоровье моего гостя! За ваше здоровье, господин старший десятник! Господин капитан!
– Но я не капитан.
– Пока не капитан. Но будете им всенепременно! У вас уже есть слуга?
– Есть, – допив, князь поставил кружку на стол. Вино оказалось очень даже неплохим, или, уж, по крайней мере, не кислым.
– Жаль, – огорчился кабатчик. – А то бы я вам посоветовал одного шустрого паренька, господин…
– Егор.
– Господин Джегоро.
– Еще кувшинчик? – радушно предложил князь. – И теперь уж за мой счет – разорять вас я вовсе не намерен.
– Ой… – хозяин таверны скривился, словно от зубной боли. – Я бы и рад, но, увы, дела… Впрочем, только если ради нашего знакомства, ради вас, господин будущий капитан… Пожалуй, и выпью! С большим-большим удовольствием.
Оба вновь опростали по кружке, закусив принесенным сыром.
– Вы подождите, будет еще и мясо! – поднимаясь, заверил трактирщик. – Ели когда-нибудь седло косули в гранатовом соусе с черносливом? Нет? Язык проглотите. Чуть-чуть обождите, достопочтенный синьор Джегоро, и слуги вам принесут – с пылу с жару. Да! – Хромой Абдулла подмигнул. – Так девочек точно сейчас не хотите?
– Попозже подойдите, уважаемый.
– Хорошо, подойду обязательно, – приложив руку к сердцу, кабатчик поклонился со всей вежливостью, на какую только способны хозяева подобных заведений. – Еще вина?
– Да, пожалуй.
Вообще Егор собирался просидеть в этой таверне довольно долго, и вовсе не потому, что прельстился вином, кухней или обещанными девочками. Нет, дело было не только в этом, но еще и в другом – следы сгинувшего Яндыза можно было найти только здесь. Найти Яндыза и – быть может, через него – выйти на Керимбердея, если тот еще жив – почему-то по всей Кафе ходили смутные слухи о его смерти. Говорили, будто царевича не то отравили, не то на охоте поразили стрелой, а многие, наоборот, считали, что он жив и здоров – и даже божились, что совсем недавно видели его здесь, в Кафе, куда чингизид приезжал по личному приглашению консула на один из городских праздников. Дело оказалось весьма туманным, и нужно было бы сойтись с кем-то из местных – почему б и не с трактирщиком Абдуллой? А вдруг что и выгорит?
Ближе к вечеру таверна быстро наполнялась посетителями, в большинстве своем моряками со стоявших у причалов судов. Впрочем, попадалась и публика побогаче – явные приказчики, купцы и даже – судя по одежде и поведению – лица из благородных сословий. Подумав, Вожников перебрался на открытую террасу: разноязыкая речь, смех, гомон, сутолока, горевшие на столах свечи, каштаны в цвету… Париж! Монмартр! Нет, и правда, очень похоже на парижские кафе, еще б сигаретный дым да плетеные стулья. И девочки были бы очень кстати. Пусть и не слишком приличные… Или не стоит с девками связываться? Ведь завтра с утра – на службу. И так уже голова кружится – хоть вино и не крепкое, но выпито немало.
Трактирщик, проходя мимо, подсел и, щелкнув пальцами, подозвал слугу:
– Винченцо, вина! Как вам у меня, любезнейший синьор Джегоро?
– Очень даже неплохо! – искренне сказал Егор. – Прямо Париж. Какого-нибудь шансонье только и не хватает… Ив Монтан, Азнавур, Брассенс…
– А?
– Рай, говорю, здесь у вас. Парадизо!
Трактирщик с улыбкой кивнул, а Егор решил, что пора переходить к делу:
– Ваше почтенное заведение очень любил один мой хороший знакомый из Москвы.
– Московит? – удивился трактирщик. – Вот как? Впрочем, кого здесь только не встретишь.
– Он вообще-то татарин…
– Ну, татарин сюда не пойдет!
– Этот пойдет. Он особенный: все приключений на свою задницу ищет, как вон тот молодняк! – повернувшись, Вожников кивнул на толпу веселящейся молодежи.
Всего-то их пятеро, а гонору, а шуму! Всем лет по шестнадцать-восемнадцать, заводила в темно-красной бархатной куртке-колете и узких разноцветных штанах. Судя по виду, вовсе не самый старший – худой темноглазый шпаненок с белым лицом, обрамленным иссиня-черными волосами, подстриженными под каре, и нагловатым взглядом чьего-то сынка.
Говорили в компании по-итальянски, и очень быстро, так что князь мог разобрать лишь отдельные слова и фразы.
– Вижу, они не очень-то боятся ночной стражи!
– А чего им бояться? – Хромой Абдулла разлил по кружкам вино и понизил голос: – Видите вон того щуплого, в красной куртке?
– Ну?
– Знаете, кто это? Юный Марко Гизольфи!
– Гизольфи?
– Ну да, ну да, сирота, но… племянник того самого… А! – трактирщик хлопнул себя по лбу, наткнувшись на непонимающий взгляд Егора. – Вы ж издалека, досточтимый синьор. Не знаете, кто такой Гизольфи?
– Нет. А кто это? Племянник папы римского или сын лейтенанта Шмидта?
– Хо?!
– Неужели внук Карла Маркса?! Да ладно – шучу, шучу!
– Здесь не над всеми можно шутить, синьор Джегоро, – на полном серьезе прошептал хозяин таверны. – Гизольфи – один из самых влиятельных родов в Генуе… тем более – здесь.
– Понял, – коротко кивнул молодой человек. – Так, значит, моего друга вы здесь не видали?
– Ни татар, ни московитов здесь не было уже давно.
– Жаль, жаль… А чего здесь дожидаются все эти юные господа?
Кабатчик осклабился:
– Того же, чего и вы, любезнейший мой синьор. Девочек!

Глава 6
О ком говорят в Кафе

Девочки… А не рановато этим безусым юнцам? Нет, не рановато, Ромео вообще четырнадцать было… или пятнадцать. Как-то так.
– И часто они здесь бывают? – Егор кивнул на компанию.
– Довольно часто. – Хромой Абдулла вновь потянулся к кувшину, разлил по кружкам вино и негромко спросил: – Ну, так как насчет девочек?
– А сколько стоят?
– Для вас – скидка, милостивейший синьор. Правда, – кабатчик виновато отвел глаза, буквально на секунду, – девушек сначала выберут синьор Марко и его друзья. Поймите, они мои постоянные посетители, к тому же род Гизольфи…
– Да-да, – рассеянно промолвил князь. – Я это уже слышал. Так эти парни до утра здесь пробудут?
– Да, почти до утра. – Хозяин «Золотого Единорога» зачем-то оглянулся по сторонам, хотя на террасе, кроме компании молодежи и Вожникова, уже никого не было, и неожиданно заговорщически подмигнул: – При всех своих недостатках молодой Гизольфи неплохой человек и умеет быть благодарным. Если, к примеру, вам случится возможность оказать ему какую-либо услугу – синьор Марко этого не забудет.
– Эй, хозяин! – позвали от «молодежного» стола. – Где ж твои обещанные наяды и гурии?
– Сейчас будут. – Хромой Абдулла живо вскочил на ноги. – Не извольте беспокоиться, мои господа, – обернувшись у входа в залу, он весело махнул рукой… непонятно, кому – раздухарившимся юнцам или «синьору Джегоро».
– О! – один из парней радостно захлопал в ладоши. – Интересно, будет ли сегодня Катерина? Или тебе, Марко, больше нравится Лидия?
– А мне все равно! – воскликнул юный Гизольфи. – Неплоха и та, и другая. Можно их и вместе попробовать!
Молодые повесы весело заржали, словно застоявшиеся в стойле жеребцы. Егор вовсе не осуждал этих парней, да и за что? За то, что веселились и хотели девочек? Так молодежь везде одинакова, во все времена, и в этом ничуть не хуже людей уже поживших, почти пожилых, таких вот, как сам Егор, которому не так давно исполнилось двадцать восемь. Любят, любят глубокие – лет сорока – старики поворчать: мол, вот, в наши-то времена и солнце ярче светило, и небо было голубее, и такого жуткого разврата не было! Врут. Лукавят. Все было.
Из восьми приведенных Хромым Абдуллой девушек пять были блондинками. В южном-то городе! Наверняка это были русские, польки или литовки. Пленницы, угнанные в полон во время очередного татарского набега, «золотой запас» генуэзских купцов, вовсе не чуравшихся работорговли. Да никто ее в эти времена не чурался; хоть и пятнадцатый век на дворе, а торговали людьми, торговали, и не только татары и итальянские негоцианты – в Новгороде, в Москве, да во всех крупных русских городах на рынках продавали людей, да и в Европе купить какую-нибудь смазливенькую служанку не составляло проблемы.
– О-о-о! – вновь захлопал в ладоши один из юнцов. – Ну, наконец-то! Кого на этот раз выберешь, Марко?
– Хм… – юноша озадаченно сдвинул брови. – Надо подумать.
Выйдя из-за стола, юный Гизольфи заложил руки за спину и неспешно прошелся вдоль почтительно выстроившихся в шеренгу девушек, одетых по-разному: блондинки – в длинных суконных юбках, белых рубашках и жилетках, брюнетки – в шальварах и расшитых узорами лифах.
– Джамилю бери, Джамилю! – со смехом кричали повесы. – Или вон ту, грудастую, как ее… Марта, кажется.
– Да-да, Марта.
Не обращая внимания на крики приятелей, Марко прошелся еще раз, внимательно глядя на девушек. Потом замедлил шаг, улыбнулся:
– Рад видеть тебя, Катерина.
– И я рада, мой господин.
Как ни странно, юноша выбрал брюнетку, хотя блондинки в те времена были куда в большей моде, многие женщины даже специально высветляли волосы на солнце. Впрочем, на взгляд Егора, брюнетка Катерина была очень даже ничего, с приятным лицом, лучистым взглядом и упругой, выпирающей через лиф грудью.
– Пойдем, Катерина, – Марко обнял девчонку за талию и чмокнул в щеку. – Надеюсь, мы неплохо проведем с тобой ночь.
– О, мой господин, – улыбнулась Катерина. – Твои надежды не будут напрасными.
Оба удалились, и тут настала очередь всех остальных юнцов. Они расхватали девчонок вмиг, словно голодные нищие выброшенные на помойку объедки. Наверняка приценились раньше, а то и взяли старых знакомых – что ж, их дело.
– А вот теперь, синьор Джегоро – все девушки для тебя, – с радушием обернулся хозяин таверны. – Выбирай любую.
Вообще-то у Вожникова сейчас имелись куда более важные планы, созревшие в его голове совсем недавно, буквально сейчас. Но отказываться от девчонки – это было бы слишком уж подозрительно. Что это за кондотьер?
Князь и выбирать не стал, просто ткнул пальцем в первую попавшуюся блондинку… даже не в блондинку, а просто в светленькую, светлорусую милашку с карими чувственными глазами.
– Вот ее!
– Славный выбор, синьор Джегоро, славный! – кабатчик одобрительно рассмеялся и махнул рукой. – Лючия, забирай гостя. Да будь с ним поласковей, это мой друг!
– Сделаю все, господин, – обворожительно улыбнувшись, Лючия поклонилась и, подхватив Егора под руку, быстро повела его в залу. Можно сказать – потащила, словно кошка пойманную только что мышь.
Вожников едва успел обернуться:
– Эй, почтеннейший, хорошо бы вина в номер! И… договориться бы об оплате.
– Лючия все знает. Сделает, как надо, не переживайте, почтеннейший синьор.
Поднявшись по узенькой лестнице, они вышли на крытую галерею, как понял Вожников, опоясывающую всю таверну, и, пройдя по ней, свернули в распахнутые двустворчатые двери.
Верхний этаж таверны был устроен по образцу древних римских публичных домов – лупанариев: в узкой, как пенал, комнатке, находилось устланное зеленым бархатным покрывалом ложе с разбросанными по нему многочисленными маленькими подушками и столик, на котором уже стоял кувшин, два стеклянных бокала и небольшое серебряное блюдо с мочеными оливками, яблоками и сыром. У маленького, с видом на гавань, окна стоял на высокой треноге светильник, также сделанный по римскому образцу и похожий на начищенный до блеска заварочный чайник. Протянутый через носик фитиль давал ровное зеленоватое пламя… и таким же цветом блестели карие глаза Лючии. Как у кошки.
– Выпьем вина? – князь уселся на ложе и потянулся к столику.
– Как скажешь, мой господин.
Все здесь говорили по-итальянски, точнее – на том его диалекте, что был в ходу в Генуе. Вожников пока знал его через пень-колоду, но все же кое-что понимал. Да и что тут было понимать-то? Не бозон Хиггса! Ясно, чего этой девчонке надо – денег… и немного любви.
С двумя бокалами в руках князь обернулся… и едва не расплескал напиток: Лючия уже успела раздеться и сидела перед ним нагой обворожительной нимфой, ускользающе-нереальной девой подростковых эротических грез. Хотя… нет – как раз вполне реальной! Тонкая талия, упругая грудь, на животе, чуть пониже пупка – родинка.
Сглотнув набежавшую слюну, князь протянул деве бокал:
– За тебя!
Оба отпили по чуть-чуть… некогда было, оба знали, зачем сюда пришли… и оба хотели этого. А потому нечего было тянуть время!
Поставив бокалы на столик, Егор погладил девушку по плечу, положил ладонь на грудь, так, чтоб между пальцами оказался сосок… теплый и быстро твердеющий.
– А ты красивая, Лючия!
Со всей страстью князь поцеловал жрицу любви в губы.
– Сейчас… – шепнула девчонка и обняла Вожникова за плечи. – Я сама раздену тебя, ложись. Вот… так…
Сброшенная одежда – модная, с разрезами, куртка, рубаха, узкие штаны – полетела в угол. Впрочем, Егор туда не смотрел, он уже давно – казалось, целую вечность – видел лишь сверкающие карие глаза, ощущая под своими ладонями теплую шелковистость кожи, а во рту – соленый вкус поцелуя.
Они больше ничего друг другу не говорили – зачем? Просто слились вместе… блеск томных глаз… страстные поцелуи… объятия… упругие молодые тела…
– Ах!
Оба выдохнули разом и еще долго лежали, наслаждаясь близостью и тишиной, которую князь нарушил первым:
– Только заметил – мы же говорили по-русски!
– Ну да, – Лючия улыбнулась. – Я ж из-под Киева, с Литвы.
– А имя чего такое?
– Мы католики.
– А-а-а. Еще выпьем?
– Как скажешь, мой господин.
Князь церемонно подал одалиске бокал. Оба выпили, потом – почти сразу – еще, и видно было, что девушка захмелела, а, может быть, еще и устала – видать, не успела выспаться днем.
– Поспи немного, Лючия.
– О, господин, я не…
– А я вижу – что хочешь. Спи! – осторожно набросив на девушку покрывало, Вожников поцеловал ее в губы. – Спи, милая. Но только знай – долго-то я тебе спать не дам!
– О, господин…
– И сколько нужно денег?
– А у тебя что? Дирхемы, сольдо, дукаты?
– Серебро.
– Тогда – пятнадцать дирхемов. Пять – хозяину таверны, пять – банщику и пять – мне.
– А банщику-то за что? – удивился князь.
– Ну… мы же обычно в бане работаем. При ней и живем.
– Ага, понятно – разделение труда. – Егор прилег поверх покрывала и ласково погладил девчонку по мягким волосам. – Спи, милая Лючия, спи.
Никакими угрызениями совести молодой человек не терзался, ушами по щекам себя не хлестал – этот мир не исправишь, и нужно принимать его таким, какой он есть. Что же касается Лючии и ее занятия, то… все могло бы быть и гораздо хуже, попади она в какое-нибудь татарское селение, где ее пользовали бы точно так же, только держали бы впроголодь, а за малейшую провинность нещадно секли. Кафа все же город европейский… почти.
«Эх, забыл спросить про ночную стражу!» – глядя на спящую красавицу, запоздало подумал Егор.
Что ж, придется так, наудачу, тем более, многие из стражников нового кондотьера уже знали, да и пергаментный патент на звание десятника был всегда при нем. Ну, неужели еще с коллегами проблемы будут? Хотелось бы надеяться, что нет.
Оставив на столе деньги – даже на три монетки больше, лично для Лючии! – Вожников осторожно открыл дверь и выглянул на галерею. Слава Господу – никого. Чу! Из соседней комнаты вдруг послышался стон… Убили кого? Снова стон… еще, еще, еще… Князь перевел дух – ну, ясно.
Он спрыгнул с галереи прямо на улицу, в теплую, залитую лунным светом ночь. Отражаясь в черной морской воде, в ясном спокойном небе сияли звезды. Пахло цветущей сиренью, кое-где, у причалов, слышались пьяные крики – видать, на каком-то судне гуляли, продолжая начатую в таверне попойку.
Оглядевшись, Егор запахнул легкий плащ и быстро зашагал к цитадели. Близ нее повернул налево и уже через двадцать минут, никем не замеченный, бросил пару камешков в собственное окно, тут же и распахнувшееся – Федор, слава Богу, в ожидании своего князя не спал, видать, тревожился.
– Да кто тут честным людям спать не… Ой! Господи… Княже! Сейчас дверь открою.
– Не надо дверь, – остановил его ночной гуляка. – Иди в казарму, буди своих дружков… дружков, дружков, не притворяйся – будто я не вижу, с кем ты там сошелся. С татарами, с греком, с немцем… Слушай, а с немцем-то как? Он же ни по-русски, ни по-татарски…
– Генрих русский понимает, княже, он раньше в ганзейской конторе служил. Только говорит плохо, стесняется.
– Понял. В общем, буди их всех и… слушай внимательно, что делать…
Проинструктировав слугу, Вожников быстро зашагал прочь. На углу обернулся: не закрывая ставен, Федька все смотрел ему вслед.
– Поторапливайся, Федор! И не забудь – красная бархатная крутка.
– Я помню, княже.
Теперь оставалось лишь столь же незаметно вернуться, что вполне удавалось, только теперь Егор обходил цитадель не слева, а справа – воины ночной стражи как раз направлялись в противоположную сторону… должны были, а раз должны – то и делали, старательно исполняя приказ. Это в казарме за наемниками никто не следил – творили они там, что хотели: пьянствовали, играли в кости, водили страшных падших девок, совсем уж подзаборных, дешевых, начальству не было до того никакого дела, политинформаций никто не проводил, даже ленкомнаты не имелось – полная вольница. А вот что касаемо службы – вовсе даже наоборот. Попробуй, проиграй амуницию, явись на дежурство пьяный или даже проспи – враз всыплют перед строем палок, и это еще в лучшем случае, а ведь могут и выгнать, запросто. А жалованье-то неплохое, а у многих планы, семьи на стороне или даже вполне официально.
Дойдя до церкви Иоанна Предтечи, Вожников остановился у паперти, за углом, выжидая, когда пройдут стражи. Что-то долго не было – неужели уже прошли? Да нет, судя по положению месяца, еще не должны бы… Ага!
Чуткий слух князя уловил медленно приближающиеся голоса – делая обход города, стражники обычно не торопились. А куда спешить? Ночь-то длинная.
– А я ему говорю – нет, Джузеппе! Так в кости не играют!
– Прямо так и сказал?
– Ну!
– Во, дает! А дальше?
– А потом ка-ак врезал кружкой по башке!
– Кружкой? По башке! Иди ты!
– Святой Девой клянусь!
Позвякивая амуницией, болтливый патруль неспешно прошагал по безлюдной, залитой лунным светом площади и скрылся за поворотом. Князь выждал еще чуток – на всякий случай – и продолжил свой путь к гавани.
И вот наконец снова впереди море, залив, покачивающиеся у причалов черные силуэты судов и жемчугом отражающиеся в воде звезды. И дрожащая лунная дорожка – как мостик, ведущий, казалось, прямо к «Золотому Единорогу».
Оглянувшись, Егор подтянулся на руках и очутился на галерее. Быстро нырнул в комнату… как оказалось – не в свою.
– Кто здесь? – громко спросили по-итальянски. – Ах, воры… Сейчас!
В тусклом свете угасавшей свечи сверкнул узкий палаш. Какой-то голый парень вскочил с постели… нет, не Марко… Тогда – на! Получай!
Только один удар. Прямой в челюсть. Щадящий такой, можно сказать, нежный. Бедолага осел на пол, туда же со звоном упал палаш. Спящая на ложе девчонка даже не шевельнулась – утомилась, видать.
– Ну, спите, – несколько смущенно пожелав любовникам спокойной ночи, князь вновь выскочил на галерею и на этот раз уж не промахнулся – попал, куда надо. Осторожно растолкал Лючию:
– Вставай, милая, вставай!
– Что, уже день?
Чуть приоткрыв глаза, девчонка расслабленно потянулась, и быстро сбросивший одежду Вожников покрыл поцелуями ее грудь.
– Ой, что ты делаешь?.. Щекотно… Ах…
Вот так и перешли на «ты». Давно пора бы!
– А ну-ка, перевернись на животик!
– Зачем?
– Увидишь. Тебе будет приятно, милая.
Они вновь занялись любовью.
– Какой у тебя тонкий стан!
– Ах…
Сифилиса князь не боялся. Уж если что-то такое было бы, так, верно, он знал бы об этом заранее – привиделся бы сам себе с провалившимся носом. Правда, Егор изрядно выпил, а алкоголь действовал на его волшебные способности угнетающе. Ладно! Что думать о плохом? Вино – не водка, слишком-то не опьянел. А девчонка… ах, мила! Чаровница!
– Лючия, ты просто чудо!
Закончив с любовью, Егор ласково поцеловал девушку между лопатками:
– Хороша, хороша… Смотри-ка, светает уже.
– Ты уже собрался? – зевнув, удивилась гурия. – Зачем? Ведь еще так рано!
Егор усмехнулся в усы – здесь, в Кафе, он вновь отрастил бородку и усики – чтоб лишний раз не терзать кожу бритвой.
– Для тебя – рано, а для меня – в самый раз. Извини, милая – служба.
– Ах, да, ты же солдат.
Лючия снова потянулась, настолько обворожительно, что князь даже замешкался, одеваясь… А что, если… Нет! Некогда уже. Светает. А с Лючией – в следующий раз.
– Пора, пора мне уже, милая. – Вожников быстро застегнул куртку – точнее, завязал на многочисленные завязки и, как бы между прочим, осведомился: – А ты Марко Гизольфи знаешь?
– Марко? – девушка приподнялась на локте. – Конечно, знаю. Кто же не знает Марко, ах…
Томно прикрыв глаза, куртизанка вновь потянулась и подалась к столу:
– Осталось еще вино? Ой… тут слишком много монет. Ты не ошибся?
– Все для тебя, милая! – улыбнулся князь. – Бери, бери, не стесняйся. А Марко обычно долго спит?
– Нет, что ты! У него очень строгий дядя.
Сидя на ложе, девчонка радостно запихивала монетки в пояс, ничуть не стесняясь своей наготы. Впрочем, а чего князя стесняться-то? Чай, теперь не чужие.
– Марко обычно как раз в такое время уходит, – сказала Лючия, посмотрев в окно.
– Понятненько… Ну, мне пора!
– Встретимся еще? Ты мне очень понравился… – Девушка неожиданно ойкнула: – Вот дура! Даже не спросила, как тебя зовут!
– Егор.
– Хорошее имя. Славное. Георгий, значит, Джорджио.
– Пусть так.
– Так как насчет нашей новой встречи?
– Здесь?
– Можно и здесь. – Девчонка поднялась, обняла князя за плечи. – А можно и в бане, днем. Баня недалеко здесь, на соседней улице.
– Найду.
– Еще бы. Она одна на квартал! Ладно… прощай. А я посплю пока.
– Самое милое дело.
Поцеловав Лючию на прощание, молодой человек покинул таверну через главный вход, не забыв бросить отворившему дверь слуге медную ордынскую монетку – пуло, и, немного отойдя от таверны, спрятался за углом.
Ждать пришлось недолго: не прошло и пяти минут, как двери «Золотого Единорога» распахнулись, явив на свет Божий всю вчерашнюю компанию во главе с явно не выспавшимся Марко. Всю… да не всю – их, кажется, пятеро вчера было? Или четверо… как-то так. А нынче вон, трое. Ну и славненько – меньше возни.
Ага, вот заржали проворно подведенные слугами кони… Ничего, юноши, далеко не ускачете – стаскивать врагов с коней любой кондотьер умеет.
От таверны в цитадель вело две дороги, и, конечно же, местная «золотая молодежь» предпочла более короткий и прямой путь – вья Сан-Джорджио. Все, как и предполагал Егор! Правда, он велел Федьке подстраховаться, взяв на конюшне лошадей. Не понадобились лошади, слава Богу.
Услыхав из-за угла звуки падающих тел и громкие проклятия, Вожников поспешил туда со всей прытью – задуманное дело нужно было сладить как можно быстрее, не привлекая чужих глаз.
Алый рассвет уже заливал полнеба, ночная синь на глазах съеживалась, отступала, правда, солнце еще не показалось, но вот-вот должно было – редкие полупрозрачные облака вспыхивали в небе ярко-золотыми полосками. Верно, хороший будет день.
Егор завернул за угол…
В самом начале улицы Сан-Джорджио, в той ее части, где под тенистыми липами журчал изящный фонтан, выполненный в виде большой бронзовой раковины, уже вовсю разворачивалось задуманное князем действо: пятеро лихих разбойников в черных масках, скинув несчастных юнцов наземь пикейными крюками, нещадно мутузили их палками и ногами, вкладывая в удары всю ненависть представителей небогатых сословий к изнеженным и привыкшим к роскоши деткам богачей. Егор даже испугался – не прибили б парней-то!
Остановившись, князь картинно упер руки в бока и опереточным голосом крикнул на ломаном итальянском, чтоб избиваемым было понятно:
– Стойте, негодяи! Остановитесь!
– А, еще один! – так же, на итальянском, закричали вожниковские татары и, бросив пинать упавших, повернулись к новому герою. – Уж мы сейчас и тебя проучим!
– Ах, так? – Вырвав палку из рук одного из «разбойников», Егор тут же затеял тренировочный бой, такой, что много раз уже отрабатывал со своими людьми на плацу возле казармы. Вот и сейчас точно так же бились – только более картинно, для зрителей.
– А вот, нате вам, нате!
Пара «негодяев» уже корчилась на мостовой с жутким стонами, остальные, увидев озлобленные лица пришедших в себя юнцов, бросились наутек.
– Мы догоним их! – крикнул Марко Гизольфи. – За мной!
Подобрав выроненный в ходе драки кинжал, он проворно вскочил в седло… И тотчас постыдно грохнулся наземь. Татары не дураки – подпруги подрезали сразу.
– Нет, ну какие отвратительные негодяи, ну, надо же…
– Господа, прошу вас, помогите…
Закатив глаза, Вожников медленно осел на дорогу.
К нему бросились все трое:
– Что? Что с вами такое? Вы ранены?
– Ох… кажется, мне отбили внутренности.
Егор вовсе не был уверен, правильно ли он произнес слово «внутренности», однако все его прекрасно поняли.
– Пожалуйста, помогите мне дойти до… моего жилища.
Двое парней тут же подняли его, подставили плечи. Сердобольно охая, Марко зашагал рядом:
– Может быть, лошадь? Или вызвать паланкин, носилки?
– О, благодарю вас, почтенные синьоры, я бы лучше посидел.
Углядев под усыпанными розовым цветом каштанами мраморную скамеечку подле бьющего фонтана, кондотьер уселся, блаженно вытянув ноги.
– Может быть, надо лекаря?
– Если мне что и надо, так это пару глотков доброго вина, – улыбнувшись, князь показал рукой на видневшуюся за фонтаном харчевню, правда, еще закрытую. – Неплохо бы там посидеть. Если вы, конечно, никуда не торопитесь, господа.
– О, нет, нет, не торопимся.
– Сами-то как?
Юный Гизольфи скривил тонкие губы в улыбке:
– Как видите, благородный синьор, мы отделались лишь синяками и ссадинами.
Еще бы, не отделались – князь строго-настрого наказал, как именно бить.
– А вы? С вами в самом деле все не так уж и плохо? Коль уж вы заговорили о вине…
– Увы, – глядя на закрытые двери корчмы, Вожников грустно развел руками. – Видно, нам так и не суждено промочить горло.
– А здесь неплохое вино, – задумчиво заметил один из парней – длинный, светловолосый, прыщавый. – Я хорошо знаю хозяина… И сейчас попробую его разбудить.
– Вот-вот, разбуди, Луиджи! – Марко одобрительно посмотрел на приятеля и вновь повернулся к Вожникову: – Сейчас, сейчас, выпьем! Наши лошади… Фабио! Ты бы послал какого-нибудь мальчишку за моими слугами – пусть позаботятся о лошадях, а мы пока тут…
– Мальчишку? – несколько гнусаво протянул коротышка Фабио. Всю правую щеку его пересекала кровавая ссадина, а под левым глазом красовался изрядных размеров синяк.
Впрочем, и сам синьор Марко выглядел ничуть не лучше – щегольская красная куртка его ныне напоминала костюм бродяги, что, похоже, ничуть не заботило сего представителя древнего и влиятельного не только в Генуе рода.
– Где ж их сейчас найдешь, мальчишек? Рано еще. Хотя… если поискать у паперти… или лучше на рыбном рынке! Он же за углом – рядом.
– Давай, Фабио, давай, ищи быстрее!
Вскоре от корчмы вернулся Луджи и сообщил:
– Сейчас откроют.
– Что там нужно? Денег? Так я дам.
Минут через десять все четверо уже сидели за дубовым столиком в харчевне под названием «У фонтана». Действительно, чего ради с названием мудрствовать – фонтан-то вот он, рядом.
Распив кувшинчик вина, заказали мягкие лепешки с оливками и сыром, да жареной – только что с вертела – рыбки.
– Ах, синьор Джегоро, – витийствовал с кружкой в руке молодой Гизольфи. – Вы поистине человек благородный… хоть и наемник, но все же – старший десятник. Как вы сказали, ваше урожденное звание?
– Из детей боярских мы.
– Это как?
– Ближе к барону.
– Вот! А что я говорю – благородного человека сразу видно.
– Ну и вы мне помогли, не бросили.
– А как же! Мы же тоже не простолюдины! Верно, парни?
Луиджи и Фабио громко засмеялись над шуткой. Говорили на смеси языков: итальянского, татарского, русского, который немного знал и Марко, но лучше, конечно, татарский – ведь город стоял в окружении ордынских земель.
Так вот и познакомились заозерский князь Егор Вожников под видом наемника-кондотьера и юный наследник богатого и влиятельного рода Гизольфи. Оказавшийся остроумным и веселым собеседником, князь снискал расположение молодых людей довольно быстро и даже уже обещал обучить Марко кулачному бою.
– Да, это было бы неплохо, – закивал юный Гизольфи.
Уговорились встретиться завтра, после утреннего развода на башню, где-нибудь на пустыре – потренироваться. Так и завязалась дружба.

А тем временем довольно далеко от Кафы, в Новом Сарае, больше известном под арабским именем Сарай-ал-Джедид, происходили грандиозные не только по местным меркам события, включавшие в себя возвращение победоносного, разбившего проклятого узурпатора Джелал-ад-Дина, войска, поминки и горевание по погибшему славной боевой смертью хану Пулат-Темюру – Булату и бурное празднование восшествия на ордынский трон нового хана – Темюра. Всем, конечно, было ясно, кто посадил на трон сего скромного с виду молодого мирзу, сына Тимур-Кутлуга. Разумеется, местный «делатель королей», старый эмир Едигей – никто в этом и не сомневался, как не сомневались и в том, что новый хан будет послушно исполнять эмирскую волю. А как иначе? Иначе нельзя.
Все так думали. А вот скромник Темюр-хан считал совершенно иначе. Правда, пока никому не говорил о своих тайных желаниях – не время было. Не говорил. А вот действовать уже начал, первым делом пригласив на очередной пир русских – молодого, но уже сильного и влиятельного правителя Заозерья и московского воеводу князя Ивана Хряжского. Войска-то у них много… Джелал-ад-Дина разбили – молодцы. Только зачем уходить-то?.. Нет, нет, торопиться не надо.

– Торопиться не надо, вах! Я дело говорю, отдыхайте! До зимы подождете – а там по льду, по снежку – и домой. Что, вас из Орды гонит кто?
Новый татарский хан «князю Егору» скорей нравился – скромный и учтивый молодой человек, вовсе не буйный, как покойный Булат-Пулат, лицо у Темюр-хана приятное, белое, бородка узенькая, волосы черные, с рыжеватинкой, глаза большие, как у вола – ни за что не скажешь, что татарин. Да и ведет себя – сама любезность. Даже сейчас, в отсутствие эмира Едигея, положение свое высокое не выпячивает, пир вон устроил – погибшего хана добром поминает, да «Егору» с князюшкой Хряжским клянется в преданности. Говорит витиевато, но складно, речь, словно ручеек, льется, улыбается великий хан все время, можно подумать, не союзников принимает, а самых закадычных друзей!
– Князь Егор, князь Иван! Пейте, кушайте. Вы ж друзья мне, верно?
Детинушка-князь улыбнулся – верно, мол, друзья. «Князь Егор» же – двойник княжий, Горшеня – держал себя осторожно, как и велел настоящий князь. Тем более, по левую руку от него все время сидел «знатнейший заозерский боярин» – бывший белозерский хват Никита Кривонос по прозвищу Купи Веник! Если б «князь Егор» чего и хотел заявить, так Никита б не дал – для того и был приставлен.
Следил Купи Веник за фальшивым князем, да не уследил – правда, не в ханском дворце уже то было, а в гостевых палатах, кои по указанию даже не хана – эмира! – дорогим гостям и союзникам предложили. Добрые палаты, большие, просторные, из камня выстроены, не из дерева. В окнах – в свинцовых рамах – диво-дивное, чудо-чудное – прозрачное и плоское стекло, смотришь – весь двор видно! Горшеня дивился на то частенько, смотрел – все никак не мог привыкнуть. Это-то стекло его и спасло!
В тот день все как обычно было – встали с утра, помолились, подкрепились малость – вечером-то снова Темюр-хан к себе в гости ждал, неудобно было отказываться. Пока то да се, и полдень, князюшка Хряжский с воеводами своими прилег отдохнуть, то же самое собрался сделать и Горшеня. Ведь и поспал бы, да только не дали – мальчишка прибежал, посланец, доложил стражам – мол, важный господин, достопочтенный гость и работорговец генуэзский синьор Амедео Феруччи решил навестить, пожаловать по какому-то неотложному делу!
– Этого прими, – кивнул кудлатой башкой бессменный Горшенин ангел-хранитель Никита Купи Веник. – Да помни уговор княжий. Серебра буде спросит – дай, вот тебе три мешочка.
Господин Феруччи – купчина немолодой уже, солидный и сразу чувствуется – богатей! – вокруг да около не ходил, а, переходя с татарского на русский, сразу приступил к делу. Мол, помнит ли любезный князь, как не так давно сговаривались с ним по одному забавному, но сулящему немалые прибыли делу – учредить ездящие по одним и тем же дорогам повозки?
Горшеня сразу же заулыбался, закивал – про повозки эти ему князь, напутствуя, много рассказывал, даже кое-что еще сказал, что лжекнязь и присоветовал своему партнеру:
– Надобно скамейку вдоль повозки устроить, чтоб удобней было людям залезать-вылезать.
– Вдоль? – купчина озадаченно почесал бороду и вдруг просиял. – А ведь и верно, так куда удобнее будет. Ну, князь! Ну, голова. Я своим мастерам укажу, пусть именно так и делают.
– А вот и обещанное серебро, – продолжал улыбаться двойник. – Три мешка!
Синьор Феруччи вопросительно приподнял левую бровь – что-то он не помнил, чтоб князь обещал ему ровно три мешка. О какой-то конкретной сумме во время их прежней встречи речь вообще не шла – так, примерно уговорились. Но… три мешка, так три мешка.
– Мои слуги заберут мешки. Готовьте для расписки грамоту.
Таким образом, с купцом Феруччи все уладилось как нельзя лучше, подмену торговец не заподозрил, да ведь и не знал накоротке князя.
Проводив гостя с почетом, Горшеня вновь уселся на лавочке у окна. Нарочно не распахивал – смотрел через стекло, интересно было – твердое, а все кругом видать! Чудо!
И всех слуг дворовых видно, и сад, и – во-он, вдалеке – знаменитые ханские пруды с беседками.
Смотрел, смотрел Горшеня, видами любовался, как вдруг… Сначала и не понял, что такое… думал – камень кто бросил, потом поглядел – стрела! И как, злодеи, ловко пустили, если б не стекло – ровно бы в глаз стрела угодила… или в горло.
Угодила бы… А так – просто, разбив стекло, бессильно впилась в стену.
По двору тут же забегали, не только свои воины, но и ханские – они стрелка и поймали, далеко не убег! Да и попробуй тут убеги, его и в ворота-то пропустили, подумали – будто старик Феруччи снова слугу своего за чем-то прислал. Молод злодей, совсем еще мальчик: тощий, волос светлый, кожа смуглая, а в глазах – лютая злоба!
– Убью! – кричал. – Ва, алла! Все равно убью!
Ханские его и уволокли, от глаз подальше, сказали – сам великий Темюр-хан перед гостями дорогими виноватый – следствие лично вести будет. Не поздоровится юному упырю!
Никита Купи Веник хотел было против выступить – мол, сами все вызнаем, – да, подумав, махнул рукой. Местные татары все тут – дома, им правду легче узнать.
Люди Темюр-хана русских не обманули, правду, надо полагать, вызнали быстро, поскольку уже на следующий день прискакал из ханского дворца гонец на вороном жеребце с приглашением на казнь.
– Оп-па! – Горшеня в изумлении хлопнул себя ладонями по коленям. – Зачем парня казнить-то? Мал еще.
Татарин с усмешкой подкрутил усы:
– А что с ним делать-то? Отпустить на все четыре стороны?
– Так ведь… чего он стрелял-то?
– Говорит, промахнулся. Поиграться хотел.
Никита Купи Веник хмыкнул в углу:
– Плохо пытали – «поиграться». Говорил – надо было самим дознание вести!
– Да ты это, – ходя из угла в угол, волновался двойник, – хану-то скажи – чего казнить-то?
– Все правильно они делают, – решительно заявил Никита. – По такому делу нельзя никого миловать, або в следующий раз тебе, князюшко, не стрела, а бревно в глаз прилетит!
Сказал и засмеялся собственной шутке. Горшеня тут же и сник – хорошо понимал, кто в их паре главный.
– Ну, так завтра к вечеру на казнь и пожалуйте, заодно – и на пир, – повторив приглашение, гонец откланялся.
А Горшеня, подумав, назавтра ехать в ханский дворец отказался, сославшись на сильную головную боль. Не хотел просто на казнь смотреть, с детства не любил крови. Да и совестно было – может, и вправду поиграться решил малец?

Перед пиром Темюр-хан велел поставить пленника на галерее, откуда хорошо был виден обширный задний двор с большим разведенным костром, на котором вот-вот готов был закипеть котел изрядных размеров. Напротив котла приготовлен был помост и корабельные сходни.
В ожидании гостей молодой хан прохаживался по галерее, искоса поглядывая на тень от высокого, воткнутого посередине двора в землю, шеста, да нервно покусывал ус, будто ждал кого-то. А ведь и ждал! Вот проскользнул к нему тенью верный нукер с непокрытой бритой наголо головой.
Хан, скрыв нетерпение, обернулся:
– Привел?
– Да, господин. Все, как ты велел. На базаре мальчишку купил, только он это…
– Что еще? – гневно вскинул глаза новый ордынский правитель.
– Похож не очень.
Темюр-хан, вдруг запрокинув голову, рассмеялся, громко и весело, даже руками всплеснул:
– Ну и дурень же ты у меня, Айдар! И что с того, что не похож? Кто этого стрелка запомнил-то? Кто сравнивать будет? Все! Вот мой друг князь Иван идет, вон и другие гости… Что стоишь, как дерево? Иди, скажи там, пусть приступают!
Нукер поклонился, скрестив на груди руки, и, выйдя во двор, направился к помосту, где уже суетилось с полдюжины человек: кто-то подкладывал в костер дрова, кто-то доливал воду, а кто-то расстилал на помосте красный персидский ковер – чтоб красиво было!
Действительно, было красиво. Как непременно заметил бы Вожников – шоу организовали по высшему разряду. В присутствии великого хана и его высоких гостей втащили на помост смуглого испуганного мальчишку, начальник внутренней стражи громко прочел приговор, потом оглянулся. Хан чуть заметно кивнул, и начальник махнул своим людям рукой:
– Делайте!
Зарокотали барабаны. С застланного красным ковром помоста прямо в кипящий котел перекинули сходни. Двое мускулистых, голых по пояс нукеров в разноцветных, украшенных жемчугом тюрбанах сорвали с несчастного отрока одежду и, протащив по узеньким сходням, швырнули в кипящий котел!
Бедолага даже не вскрикнул – сварился тотчас. Зато тонкий крик послышался с галереи. Даже великий хан обернулся и, удовлетворенно мотнув головой, пригласил гостей ужинать. А что тут было еще смотреть-то?
После пира Темюр-хан велел привести к себе схваченного стрелка. Мальчишка уже не смеялся и не сверкал дико глазами – стоял молча, головой поник и лишь кусал губы.
– Я не знаю, кто ты, – отослав прочь слуг, тихо и вкрадчиво произнес Темюр-хан. – И не очень-то хочу знать, хотя и догадываюсь – не ты ли… не ты ли метнул кинжал в великого Булат-хана?
Хан произнес это просто так, ничего такого не думая, вот только что пришла мысль – и, заметив, как дернулся, скривив губы, пленник, понял – попал!!! Тем лучше!
Хмыкнув, властелин Орды с улыбкой продолжал:
– А еще я хочу, чтоб ты знал – того несчастного паренька казнили вместо тебя, дабы удовлетворить гнев мстительных урусов!
Подросток вскинул глаза:
– Почему ты не велел бросить в котел меня, хан?
– А зачем? – тихо рассмеялся хан. – Казнить столь искусного, несмотря на юность, стрелка… и метателя кинжалов было бы не очень разумно. Ты вполне можешь мне пригодиться, а я – тебе. Не приходили в голову подобные мысли?
– Нет, – ошарашенно мотнул головой пленник.
– А мне вот пришли! – ордынский властитель весело подмигнул отроку. – И не сказать, что эти мысли – глупые или плохие. Ты хотел убить урусского князя Егора – не знаю, уж чем он вызвал твою ненависть, не мое дело. Но вызвал. И князь Егор – мой друг. Пока. Но вполне может впоследствии оказаться врагом. И тогда… тогда ты исполнишь задуманное. Только тогда, когда я разрешу. Уговор?
Мальчишка нахмурился.
– За тобой будут следить, не скрываю, – чуть помолчав, тихо промолвил Темюр-хан. – Всегда об этом помни.
Ничего не сказав, пленник кивнул.
Правитель потер руки:
– Рад, что мы договорились. Айдар!
Бритоголовый нукер уже надел на голову чалму, и, возникнув словно бы ниоткуда, почтительно поклонился:
– Слушаю и повинуюсь, великий хан.
– Возьмешь этого… – Темюр-хан скосил глаза на пленника. – Тебя как звать-то?
– Азат… великий хан.
– Айдар, возьмешь Азата в свою сотню. Научишь его всему, что должен уметь воин.
Нукер отвесил молчаливый поклон.
– Иди, Азат, – махнул рукой правитель. – Ступай, ступай, чего смотришь? Подождешь Айдара во дворе… у помоста. Что кривишься? Настоящий воин должен любить страдания и кровь, не так?
– Так, великий хан, – едва слышно ответив, Азат поклонился и вышел.
Проводив его взглядом, Темюр-хан с усмешкой взглянул на нукера:
– Небось хочешь спросить – с чего б я так вожусь с этим волчонком? Отвечу. Знаешь ли ты, мой верный Айдар, чем отличается самострел от простого лука? Не надо, не отвечай. Конечно же, знаешь. Так вот, этот парень – настороженный самострел, и нацелен он на урусского князя Егора! Теперь в моей власти спустить стрелу. Тогда, когда я пожелаю. Что молчишь?
– Не натворил бы волчонок бед! – гулко промолвил сотник.
Хан засмеялся:
– Приглядывай! И если заметишь, что парень хочет сбежать – убей.

Поднявшись с ложа, Егор достал из дорожного сундука красивое ожерелье из изумрудно-зеленых бусин. Повернулся, подмигнув лежавшей Лючии:
– Это, между прочим, тебе. Подарочек ко дню ангела.
– Ой!!! – радостно сверкнув глазами, девчонка проворно надела ожерелье на шею.
На золотистой коже крупные бусины смотрелись здорово, князю и самому понравилось, тем более – юной одалиске.
– Славно, ой, славно! – поправив ожерелье, ухмыльнулся молодой человек.
– Правда, красиво? – Лючия вскочила на ноги и, как была – нагой – выбежала в предбанник, где висело большое тщательно отполированное серебряное зеркало.
И в самом деле – чистое серебро, Вожников диву давался – как его до сих пор не украли, ведь баня-то была так себе, говоря откровенно – притон. А впрочем, тут и честные люди мылись… и имели девочек, так что не притон, нет, обыкновенная – еще по римскому образцу, с тепидарием, кальдарием и всем таким прочим – баня… напополам с лупанарием – публичным домом как неотъемлемой составной частью. Все правильно, надо же как-то отдыхать честным гражданам Кафы после утомительных трудовых будней, а без девочек какая же баня? Так, смех один, некому и спину потереть. Сегодня, кстати, по случаю воскресного дня, баня не работала – по воскресеньям в церковь надо ходить, а не мыться, так что закрыто все… разве только для особо избранных клиентов. Таких, как, к примеру, бравый старший десятник с башни Святого Климента. О, банщик его уважал – платил синьор кондотьер щедро! Хотя… не только он один, вот и в это воскресенье баня отнюдь не пустовала.
– Нет! В самом деле, очень красиво! – прибежав обратно в массажную комнату, Лючия бросилась князю на шею. – Спасибо, мой господин! Знаешь, как на меня там все смотрели?
Егор поперхнулся вином:
– Тьфу ты! Так ты там, у зеркала, не одна была?
– Там два господина отдыхали, в шахматы играли на лавочке, один – мессир Гвизарди, судья, а второго я не знаю, наверное, какой-нибудь приезжий купец. Старые оба, смешные.
– Ну да, ну да – смешные, – не выдержав, рассмеялся молодой человек. – Верно, до сих пор смеются: пустил банщик в баню, помылись, сели в шахматишки сыграть… а тут вдруг – ты!
– Да еще с этаким ожерельем!
– Ты и без ожерелья вовсе не худо смотришься. – Егор махнул рукой, присев на край мраморной лавки, и хотел было что-то спросить… как в двери вежливо постучали.
– Войдите, – Вожников быстро прикрылся простыней, Лючия же не сделала даже попытки, так и валялась на массажном ложе в одном ожерелье.
– Э, я извиняюсь, достопочтимый синьор, – прошамкала просунувшаяся меж дверными створками голова с венчиком голубовато-седых волос вокруг обширной плеши. – Не хотите ли с нами сыграть?
Князь удивился:
– А вы, любезный мой синьор, кто?
– Я – местный квартальный судья, – пялясь во все глаза на голую одалиску, горделиво пояснил старик. – Зовут меня Джироламо Гвизарди, и живу я недалеко. А там, в предбаннике, мой друг из Чембало, мессир Алессандро Орбелини, купец. Просто, вы знаете, он совсем не умеет играть.
– Я тоже не очень-то важный игрок… – хмыкнул Егор. – Но все же составлю вам компанию. Только, если вас обоих не затруднит – заходите сюда. Тут спокойно, уютно, если что – пошлем кой-кого за вином.
Лючия засмеялась:
– Ой, опять мне бежать!
– Да кому же еще-то? Ну, заходите, заходите же, господа.
Так вот и сели играть: судья с князем – в шахматы, а мессир Орбелини с Лючией, все же соизволившей хоть как-то прикрыть наготу простыней – в кости. Играли все четверо очень азартно, волновались, был бы валидол, так старик Орбелини его, наверное, глотал бы – связался младенец с чертом, причем младенцем явно была не Лючия.
– Ай, вай! Что же так-то?
Заозерский князь, неожиданно для себя самого, тоже оказался вполне умелым соперником.
– А мы так! Лошадью!
– А я… я вот, слоном! Ха! Съем вашу пешечку.
– Ну и пожалуйста, кушайте на здоровье, господин судья. А я ладьей поплыву! Опа! Шах вам.
– Тут же мой второй слон. Ага! Вот он. Вам, господин кондотьер, мат!
– Тьфу! – разочарованно сплюнул молодой человек. – От горе-то! И королева ваша неуловима… прямо как Керимбердей-хан – никто про него ничего не знает.
Егор нарочно упомянул о Керимбердее, надеясь, что уж судейские-то должны бы хоть что-нибудь про него знать: вот уже дня три по городу ходили слухи о том, что царевич приехал по личному приглашению консула (другие говорили: нагло заявился сам, показать, кто здесь настоящий хозяин) и остановился прямо в консульском дворце. Визит сей обставили без лишнего шума, так что даже известный молодой проныра Марко Гизольфи не мог сказать ничего конкретного – Вожников его вчера расспрашивал с пристрастием, во время тренировки: понемногу учил все же парнишку боксу, показывал основные удары… не одному Марко, еще и добродушному толстяку Фабио, и прыщавому оглобле Луиджи. У Фабио, кстати, получалось пока лучше всех – ему даже Марко завидовал. Да, Фабио – неплохой ученик, упорный, упрямый и, главное – не злой, а злоба да ненависть в таком тонком деле, как бокс, очень плохие помощники.
Марко ничего не сказал про приезд Керимбердея-хана, кроме того, что, мол, говорят, что приехал и с почетом поселился в консульском дворце, в цитадели – но сам юноша царевича не видел. А еще ходили слухи, что приехал вовсе не сам чингизид, а его доверенный мирза.
Правда, князь спрашивал не прямо, а так, исподволь, как бы между прочим, и не мог попросить молодого Гизольфи узнать о Керимбердее поточней – сразу бы возникли вопросы: а зачем это простому наемнику?
И вот здесь, в бане, похоже, представился удобный случай – здание суда ведь располагалось в цитадели и квартальный судья не мог его не посещать, а раз посещал – так мог кое-что и услышать.
– Почему ж это про Керим-Бердио никто ничего не знает? – почесав лысину, пожал плечами старик. – Не далее как три дня назад он прислал с визитом своего мирзу, Муртазу-бека, человека немолодого и весьма искушенного. И наделенного самыми высокими полномочиями – да! Сам-то хан приболел и в Кафу не торопится, Муртаза-бек хочет просить, чтобы кто-нибудь из знати предоставил для хана свою загородную резиденцию или замок, лучше всего полупустой.
– Замок? – боясь сбить судейского с мысли, Егор, не глядя, передвинул фигуру… даже не посмотрел, какую.
– Да, хан собирается прожить в нем до осени, естественно, окруженный своим войском, а оно у него немаленькое! Так что еще увидим синьора Керим-Бердио у нас в Кафе, и очень скоро! Ха! Вам мат!
Обескураженно покачав головой, молодой человек снова расставил фигуры:
– Еще партию?
– Охотно! – радостно потер руки мессир Гвизарди, квартальный судья.
– Так, говорите, замок ищет?
– Вы, уважаемый синьор, короля не на ту клетку ставите.
– Ах, да, да… А что, кто-то из местной знати может предложить хану свой замок?
– Да есть такие! – судья сделал ход конем. – Мессир Лоренцо Скади, или те же скоробогачи Ранцио… а скорее даже – Гизольфи. У них как раз есть подходящий замок, полупустой.
– Гизольфи…
Вожников едва вытерпел всю игру – хотелось поскорее бежать, найти Марко, и…
Впрочем, старики тоже не собирались засиживаться в бане до вечера, даже в обществе полуголой красавицы и приятного молодого человека. Доиграв, судья раскланялся, подхватил под руку своего не в меру зарвавшегося спутника, уже проигравшего хитрой Лючии изрядное количество золотых и серебряных монет.
– Идем, идем, дорогой Алессандро. Не забыл? Моя дражайшая супруга ждет нас с тобой на ужин.
– Так! – проводив стариков, князь принялся быстро одеваться, тем самым вызвав явную досаду у Лючии, явно рассчитывавшей на несколько иное окончание «банного» дня.
– Что, вот так и уйдешь, милый? Уж так спешишь? – подкравшись сзади, прильнула девушка.
– Спешу! – Вообще-то, князь не хотел бы обижать Лючию, но ведь нельзя же быть такой приставучей!
Жрица любви это, похоже, поняла, поскольку излишней дуростью не страдала, а в силу своего общественного положения была девушкой довольно практичной.
– Хорошо, раз уж спешишь – иди. Мы скоро встретимся?
– Обязательно! – Князь накинул на плечи поданный своей юной любовницей тонкий летний плащ и, прижав девчонку к себе, чмокнул в щеку.
– Ну, прощай. Да! Молодой синьор Гизольфи сегодня в «Единороге»?
– Там, – смачно хрустнув яблоком, Лючия махнула рукой. – Где ему еще быть-то?
– С Катериной?
– Ха-ха!!! – Девушка громко и с явным презрением рассмеялась, метнув огрызок в приоткрытую дверь – прямо в щель и попала, Вожников даже уважительно поцокал языком – «ворошиловский стрелок», однако.
– Что – ха-ха? Я не угадал, что ли?
– Ну, конечно, не угадал, – хмыкнув, девчонка потянулась за другим яблоком. – Ничего яблочки, вкусные такие, кисленькие. Хочешь?
– Да, нет, спасибо, – отказался князь. – Так что с Гизольфи?
– Он в «Единороге», да, – пожевав яблочко, Лючия скривила губы. – Только не с Катериной, а… а знаешь, с кем?
Юная гурия вдруг округлила глаза и огляделась, словно собиралась сообщить собеседнику какую-то волнующе-страшную тайну.
– Так с кем же?
– С Данаей, наложницей капитана консульской стражи! Ну, этот ваш старикан… синьор Аретузи!
– Хо! – вот тут уж пришла очередь Егора удивиться.
Вот, значит, как: распоясавшаяся наложница наставляет своему господину рога. Рискует. Сильно рискует девка – капитан на расправу скор, за такие дела вполне может и уши отрезать!
– А ты откуда знаешь про наложницу? – молодой человек присел на край массажного ложа.
– Да Катерина проболталась как-то, а я ей велела прикусить язычок – не то отрежут. Не капитан, так Марко, верно?
– Умная ты, да, – Егор погладил девчонку по плечу. – Только тоже – болтливая. Чего про капитана-то треплешься?
– Так я ж только тебе! – Лючия нахохлилась. – Ты спросил – я ответила, а теперь ты меня болтушкой считаешь.
– Ну, ладно, ладно, не дуйся, – примирительно промолвил молодой человек, поднимаясь с ложа. – Просто держи язык за зубами.
– Так я ж и держу!
Простившись наконец с Лючией, князь покинул баню и быстрым шагом направился в «Золотой Единорог», на ходу думая о Данае. Вот ведь дура! Ну, есть у нее капитан, зачем с Марко связываться? Менять старого на молодого, наверное, имело бы какой-то смысл, будь у этой девушки перспективы, а так… Кто она? Всего лишь служанка, рабыня – юный аристократ Гизольфи бросит ее точно так же, как и всех прочих своих пассий из простых. Бросит, и защищать не станет, просто не вспомнит. А вот капитан… капитан не простит!
– О, синьор Джегоро! Добрый день! Прошу, прошу!
– Бонджорно, Абдулла, – поздоровался с трактирщиком Егор. – Нет, есть не буду – сыт. А вот вина бы стаканчик выпил. Какого? Хм… Ну, давай розовое. Знаешь, мне б с Марко поговорить, он ведь у тебя сейчас… А, не один! А с кем, если не секрет? Секрет?! Ну, тогда спрашивать не буду, зайду в другой раз.
– Стойте, стойте, синьор Джегоро! – видя, что князь хочет уйти, хозяин «Единорога» проворно подхватил его под руку. – Молодой Гизольфи сегодня у меня ненадолго. Вот как раз сейчас, к вечеру, и должен уйти – какие-то там у него дела. Ой! Совсем забыл: он же просил напомнить!
Хлопнув себя по лбу, Хромой Абдулла повернулся и принялся громко звать слугу:
– Винченцо, эй, Винченцо! Поднимись на второй этаж, стукни там… сам знаешь, кому.
Поклонившись, слуга рысью взлетел вверх по лестнице.
– Привет, Марко! – заметив спускавшегося вниз юношу, князь помахал рукой.
– Синьор Джегоро! Рад видеть! – юный аристократ галантно кивнул и, улыбнувшись, с сожалением развел руками. – Увы, не получится с вами посидеть – некогда, срочно зовет дядюшка.
– Случилось что-то?
– Нужно срочно скакать в наш старый замок, показать его каким-то татарским вельможам. Помните, вы как-то упомянули о Керимбердее? Так вот, его вельможам…
Вожников почесал в затылке:
– И что, вот прямо так, на ночь глядя, скакать?
– Ну, не на ночь глядя. Но надо ведь еще собраться.
Обернувшись, юноша проводил быстрым взглядом выскользнувшую на улицу женскую фигуру, закутанную в длинный, с накинутым на голову капюшоном, плащ, напоминавший римскую пенулу. Лица Вожников не разглядел, но выбившуюся из-под капюшона рыжую прядь заметил.
– Успеете еще собраться, друг мой! Неужели и стаканчик не опрокинем, а?
– Ну, разве что стаканчик! – молодой Гизольфи охотно сдался, особо-то и уговаривать не пришлось.
Присел рядом, за стол. Хромой Абдулла лично принес высокий стакан тонкого венецианского стекла, налил из серебряного кувшина.
Друзья выпили, наслаждаясь вкусом.
– Ох уж этот Керим-Бердио, – неожиданно посетовал Марко. – Все только им и интересуются, мне даже кажется, будто сейчас в Кафе говорить больше не о ком!
– Все – это кто? – Егор насторожился, но виду не показал, спросил, чуть помолчав, как бы между прочим.
– Ну, хоть вы, барон, – юный Гизольфи упорно именовал своего нового приятеля бароном, хоть ему и было сказано: «из детей боярских». – А кроме вас, еще… гм… одна молодая особа.
Егор подмигнул с видом заговорщика, замышляющего очередную социальную революцию или, по крайней мере, митинг в поддержку прав человека.
– Не та ли, что только что проскользнула мимо?
– А вы наблюдательны.
– Слепой бы не заметил. Хоть красивая?
– О! – юноша мечтательно закатил глаза. – А в постели ведет себя, как… Многим нашим даст фору!
– Даже так?! – удивился князь. – Однако. И что, она тоже про Керимбердея спрашивала?
Марко негромко засмеялся, подняв стакан и рассматривая вино на свет:
– Именно так, расспрашивала. И впрямь – больше в Кафе говорить не о ком!

Глава 7
Царевич

Ну и что с того, что расспрашивала? После разгрома Джелал-ад-Дина царевич Керимбердей – самая животрепещущая тема в Кафе! Ну, а как же – кто же станет сюзереном – неужели Темюр-хан? Темюр-хан далеко, да и покровителя его, старого эмира Едигея, тут, в Крыму, не раз уже бивали, соответственное укрепилось и отношение. Нет, не нужен генуэзцам ни Едигей, ни Темюр-хан, им, если уж положить руку на сердце, никто не нужен, но в данный момент лучше поддержать Керим-Бердио. Он ближе. Он силен. И самое главное – если что, его всегда против Сарая настропалить можно!
Да, эту тему в Кафе «перетирали» везде – и на рынках, и на пристани, не говоря уже о портовых – и не только портовых – тавернах, где собирался почесать языком самый разнообразный народец. Все, в общем, соглашались – по мысли Вожникова, как пресловутые «пикейные жилеты», – принц Керим-Бердио – это голова! Точнее – меч. Лишь бы только свою голову не снес, однако на этот счет консул рассуждал просто – очередной войны между Сараем и Крымом все равно не миновать, так уж пусть лучше она пройдет там, на Волге… куда и следует направить Керимбердея с войском, оказав ему всяческую моральную и материальную помощь. Даже и военную – послать часть наемной пехоты.

– Для того нас вчера в цитадели и собирали – чтоб вот это сказать! – начальник аркебузиров Онфим пристукнул по столу пустой кружкой и, оглянувшись, позвал: – Эй, слуги! Пива налейте еще!
Оба – Онфимио и Егор – сидели сейчас на тенистой террасе в харчевне «У фонтана», в той самой, где не так давно князь свел хорошее знакомство с Марко Гизольфи. Просто так, как-то встретились у казармы… вовсе не случайно – Вожников специально поджидал аркебузира, дабы в подробностях выспросить его о Данае. Ну, не капитана же о ней спрашивать! Старик и обидеться может – с чего б это кто-то так интересуется его молодой и симпатичной служанкой? Онфим – другое дело, почти земляк, и языком зря трепать не будет. Разве что вот так, как сейчас – по-русски!
– Дом у меня был на посаде Тихвинском, – после третьей кружки разоткровенничался аркебузир. – Хороший дом, большой, с садом. В окнах – слюда, не пузырь бычий, печь вся в изразцах, по белому… ой! – Онфим вдруг рассмеялся, словно сам над собой. – По здешним меркам, конечно – жилище самое убогое, дикое, но ты местными-то мерками не меряй.
– Да я понимаю все, – заверил князь. – Сам с Новагорода. Так что потом с домом-то?
Аркебузир помрачнел:
– Разорили.
– Так Едигей вроде до Тихвина не дошел? – удивленно прищурился Вожников.
– До Едигея еще, – Онфим понизил голос. – И своих сволочей хватало. Обвинили облыжно, заковали в железа… а семья моя… Эй, слуга! Да принесешь ты наконец пива?
– Несет, несет уже, – ободряюще похлопав собеседника по плечу, Егор быстро перевел разговор на другую тему, интересовавшую его куда более, нежели туманное прошлое тихвинского кондотьера. – Как я понимаю, нас с Керимбердеем хотят в поход отправить. Против сарайских правителей – так?
– Так, – с маху опростав кружку, кивнул Онфим. – Однако нескорое сие, я тебе скажу, дело. Пока с царевичем договорятся, пока то да се… Думаю, к следующему лету. Хотя… может, уже и зимой даже.
– Так скоро.
– Тренировки, учения теперь куда чаще будут. А дадут Керимбердею самых ненужных, или вот, как твой десяток – новеньких. – Аркебузир неожиданно улыбнулся: – А я тоже в поход вызовусь! Что тут сидеть-то? Жалованье у нас хоть и неплохое, однако ж дом с садом на него не купишь. А там – и жалованье пойдет, и добыча!
– Так и я б с тобой! – оживился Егор.
Онфим хлопнул его по плечу:
– Так тебя и так отправят, парень! Но… мысль твоя хороша! Чем с твоим сбродом, так лучше с моими стрелками. Вот что, – наемник резко посерьезнел. – Переходи-ка ты по осени ко мне! С аркебузом ты управляться умеешь, людишками командовать – тоже. Дам тебя первый десяток, а потом – и всю сотню. Только в каре, строем, ходить-распоряжаться учись. Да, думаю, скоро всех учить будут, особенно – новеньких. Хороший строй, Егор, видел?
– Да как-то видал.
– В нем пеший запросто конному противостоять может. Со всех сторон – железо: латы, щиты. Пики выставлены на все четыре стороны, а за пикинерами, в середине – лучники, арбалетчики, аркебузиры. Попробуй, возьми!
В словах наемника послышалась гордость за свое дело. Наверное, это было сейчас единственное, что у него оставалось, что хоть как-то держало его на этом свете: в бою Онфим проявлял хладнокровие и мудрую осторожность – зря не геройствовал и глупой смертушки не искал. Потому и уважали кондотьера из Тихвина, многие из солдат сочли бы за счастье попасть в его отряд.
– Спасибо за честь! – Вожников приложил руку к сердцу. – Обязательно воспользуюсь твоим приглашением. Если не передумаешь до осени-то.
Аркебузир сверкнул глазами:
– Мое слово – закон!
– Знаю, знаю, – поспешно успокоив собеседника, Егор снова повернул разговор… так, слегка.
Спросил, как бы между прочим, про капитана – мол, согласится ли на перевод, да и вообще, что он за человек? Говорят, с девкой какой-то живет почти открыто.
– Ну, это здесь великим грехом не считается, – усмехнулся Онфим. – Многие так живут – и тебе тоже можно. Купил смазливую невольницу – она тебе и дом приберет, и еду сготовит, и постельку согреет. А грех потом отец Камилло, капеллан, отмолит.
– Значит, капитан свою служанку тоже купил?
– Купил, – аркебузир сдул с кружки пену. – Только не здесь, а в Карыме – гнусный такой городишко, татарский, без стен совсем. Так, случайно проходил мимо местного рынка да заглянул посмотреть на живой товар. Вот Даная ему и приглянулась.
– Даная?
– Наложницу капитанскую так зовут. Откуда-то она с Валахии или с Литвы, из-под Киева. Девка неглупая, скромная, без всяких вывертов.
«Угу, угу… – хмыкнул про себя Вожников. – Знал бы ты! Знал бы капитан».
Хотя девчонку тоже понять можно – молодой, красивый и сексуальный вдруг подвернулся, глаз положил! Кстати, тоже чисто случайно – в «Единороге» встретились, капитан туда Данаю за вином послал – хорошее вино у Хромого Абдуллы частенько водилось.
А что про Керимбердея спрашивала… Так все только о нем и болтают, тоже еще, нашел кого подозревать! Рабыню, существо без собственной воли, правильно ведь говорят – не-вольница.
Искристое летнее солнце отражалось в куполах славного города Сарая, золотом вспыхивало на минаретах, слепило глаза рыбакам, покачиваясь сияющей дорожкой на зыбких водах Итиля. Начиналась жара, и Горшеня все больше грустил, вспоминая о далекой родине. Взятая на себя ноша давно уже тяготила этого неглупого, но в чем-то весьма наивного деревенского парня, особенно невмоготу стало после казни того мальчишки, стрелка. Несостоявшегося убийцу заживо сварили в котле. Ну зачем уж так-то?! Звери кругом, звери!
Хотя с виду Темюр-хан подобного зверообразного впечатления отнюдь не производил, скорей был похож на сытого мурлыкающего кота: почти каждый день звал русских на пир, обижался, если по каким-то причинам не приходили.
– Сопьемся мы с ним, – жаловался двойник Никите Купи Веник. – И так уже вся печенка болит – ране никогда винища столько не жрал. А этот-то, хан, тоже хорош – Бог ведь магометанский вино пить запрещает, а Темюр – хоть бы хны. Пьет себе, хлещет – и на печень не жалуется. Хряжский князь у него – собутыльник нынче главнейший, да и меня обхаживает – вроде как друг. Вот скажи, Никита, что этому Темюру от нас надобно?
– А сам-то не догадался? – встав с лавки, ватажник подошел к распахнутому настежь окну, почесал кудлатую бороду. – Войско наше ему надобно, вот чего.
– Так ведь у него самого войско немаленькое, и у Едигея.
– Не знаю, – Купи Веник повел богатырским плечом. – Может, какого-нибудь еще царевича опасается? Или Витовта. Вот нас и держит, не хочет, чтоб до зимы ушли.
Горшеня со вздохом прошелся по горнице:
– Ой, скорей бы князь Егорий вернулся. Уж сказал бы все, что делать – тут ждать или уходить?
– Вернется, не переживай! – убежденно сказал ватажник. – Он у нас удачливый, иногда кажется – тьфу-тьфу – сам черт ему ворожит! Это и славно… Не то, что черт, а то – что удачливый.
– Дай-то Бог, скорей бы вернулся! – Несмотря на зачинавшуюся жару, Горшеня зябко поежился и обхватил себя за плечи. – Вечером опять хан к себе в гости зовет. Снова уговаривать будет, чтоб до зимы остались. Остаться? Не все ли равно, где князя ждать?
– Да нет, не все равно! – резко повернулся Никита. – Мы тут, как на ладони – а я татарам не верю. Что князь наказал? Вверх, до Бельжамена-града идти, там и ждать.
– Так ведь и там татары!
Ватажник гулко засмеялся, поглядев на Горшеню, как уж на совсем малого несмышленыша:
– Сколько в Бельжамене татарских воев, и сколь здесь? Смекай! К тому ж там и до Хлынова, и до Нижнего гораздо ближе, чем отсюда. А Борисычи, князья нижегородские, у нашего князя в друзьях. Там перезимуем без всякой опаски.
– А вот это славно бы! – обрадованно вскинул голову княжий двойник. – Так надобно поскорее уйти.
– А ты не торопись, – осадил его Купи Веник. – Князь Егор что наказывал? Присматриваться, прислушиваться, с кондачка ничего не решать. Да за Хряжским поглядеть нужно – он ведь никуда уходить не собирается?
– Да покуда нет. Знать, поедем вечером к хану-то?
– Поедем, деваться некуда.
– Ох… опять вино пить!

Темюр-хан, как всегда, принял русских гостей ласково и со всей широтой своей татарской души. Низенькие столы ломились от яств, кто-то из гостей, уже упившись, витийствовал – громко читал стихи:

Вино запрещено, но есть четыре «но»:
Смотря кто, с кем, когда и в меру ль пьет вино.
При соблюдении сих четырех условий
Всем здравомыслящим вино разрешено.

Князья – орясина Иван Хряжский и «князь Егор», как и всегда, сидели на самых почетных местах, подле великого хана, а вот старый эмир Едигей на пиру не присутствовал, говорят, приболел.
А гости веселились, да и сам великий хан был искренне любезен и весел: шутил, произносил цветистые тосты, даже пробовал почитать стихи, правда, неудачно – на половине строфы сбился, забыл и, фыркнув, махнул рукой:
– А давайте-ка, милые гости, посмотрим да послушаем красавицу Ай-Лили!
Услыхав это имя, Горшеня вздрогнул – именно об этой танцовщице предупреждал князь. Ай-Лили хорошо знала заозерского правителя, и, будучи женщиной умной, вполне могла догадаться о подмене, так что следовало держать себя с ней настороже, улыбаться, но в гости не идти ни под каким видом, даже если будет очень сильно зазывать. Интересно… лжекнязь заинтригованно вытянул шею – что это за танцовщица такая.
Сначала зарокотали барабаны, запела зурна, затем что-то заухало – бух-бух-бух – и в унисон этому уханью снова ударили барабаны – только теперь уже без всякого рокота, отрывисто и громко отбивая какой-то дикий и чрезвычайно навязчивый ритм, от которого у большинства присутствующих заложило уши.
Правда, все тут же заулыбались, увидев высыпавших на террасу юных полуголых танцовщиц, извивавшихся в странном, ни на что не похожем танце, необычайно ритмичном и чувственном, а по мнению Горшени – срамном. Барабаны словно пульсировали – бумм-бумм-бумм – и этот ритм отдавался уже не в ушах, а где-то глубоко в груди, в сердце.
– Вай, вай! Ай-Лили!
Вот наконец на террасе появилась и певица – худенькая, большеглазая, озорная, одетая тоже срамно – в длинные, с разрезами, шальвары и ярко-зеленый, усыпанный жемчугом лиф, оставлявший открытым стройный живот. Темные волосы, жгучие темные глаза… Ах! Горшеня аж слюной подавился, настолько ему понравилась эта юная и, несомненно, порочная дева!
Звонкий, уносящийся высоко под крышу, голос:
– Белая, белая верблюдица!
Громкий ухающий ритм: бумм! бумм! бумм!
Полуобнаженные… – нет, уже почти полностью нагие! – танцовщицы. Князю-орясине Хряжскому они, впрочем, не очень понравились:
– Тошшые!
А вот Горшеня… Он все не мог поверить: вот эта тоненькая полуголая девочка и есть знаменитая Ай-Лили, о которой предупреждал князь Егор? Князь был с ней близок, очень близок… так, может, и он, Горшеня, тоже?..
Парень не думал уже ни о чем – не мог оторваться от изысканных телодвижений юной танцовщицы и певицы.
– Вот это дева! – шептали сами собой влажные от выпитого вина губы. – Вот это дева…
И не было рядом верного ватажника Никиты – людям подобного звания нечего делать за ханским столом, – и некому было оградить, предостеречь… Да не очень-то и хотелось предостерегаться! Горшене хотелось другого, сладостное томление охватило все его тело и жгло грудь. Да еще этот поистине колдовской ритм:
Бумм! Бумм! Бумм!
И нагие, извивающиеся в диковинном танце девушки. Было отчего сойти с ума, тем более, Ай-Лили пела долго и страстно и все посматривала на фальшивого князя своими сияющими, как южная ночь, глазами, словно звала – приди ко мне, приди!
Закончив выступление, пробежалась вдоль всех гостей, каждому улыбнулась, а с ханом и выпила бокал вина, после чего, поклонившись, простилась… И, уходя, задержалась подле Горшени, наклонилась, шепнула:
– Мои носилки ждут тебя у ворот, князь. Не обижай меня – приходи.
Приходи!
Двойник закусил губу, сдерживая обуявшую его радость. Позвала! Позвала! «Приходи» – это же ее слова и никого другого. Никого другого танцовщица не звала, а вот его…
Именно так сейчас и мыслил Горшеня, потерявший рассудок от охватившей все его существо страсти! Он еще никогда… с такими вот грешницами. И от этого становилось еще сладостнее, и так хотелось попробовать… словно сорвать запретный плод!
Все уже потихоньку расходились, а кое-кто и спал здесь же, прямо на кошме. Сославшись на завтрашние дела, покинул пир и великий хан, на прощание пожелав гостям пировать до утра… «или сколько хотите».
Никита Купи Веник, в сопровождении всех прочих слуг, терпеливо ожидал князей во дворе. Прождет и до утра, как в прошлый раз, а тем временем…
Горшеня покосился на храпящего Хряжского – ну, этот до утра точно не встанет, а если и встанет, так только для того, чтобы выпить и тут же упасть.
Поднявшись, княжий двойник подозвал одного из ханских слуг, неслышными тенями убиравших посуду:
– Эй, как там тебя… Мне надо во двор.
– Большая честь проводить тебя, славный господин! – бросив посуду, слуга изогнулся в поклоне.
Лжекнязь покачал головой:
– Нет, ты не понял. Мне не надо, чтоб меня там видели… пьяным. Нет ли потайного хода? И… там, у ворот, меня ждут носилки… Я сяду в них за воротами.
– Не извольте беспокоиться, я все устрою, мой господин.
Ушлый слуга великого хана провел захмелевшего князя потайным ходом, ведущим далеко за ворота. Поклонившись, попросил чуть обождать и бегом бросился за носилками.
Ах, что это были за носилки! Просторные, с мягким матрасом, под красным бархатным балдахином. И влекли их не люди, нет – лошади. Один из слуг, погонщик, сидел верхом, остальные побежали рядом.
Южная ночь, темная и чувственная, окутывала все вокруг своим жарким покрывалом. Горшеня едва дождался конца пути, выскочил сразу, как только слуга с поклоном сообщил о прибытии, и, не видя ничего вокруг, поднялся по широкой лестнице…
Вожделенная красавица Ай-Лили ждала его в опочивальне, лежа на широком ложе в одних лишь шальварах. Упругая грудь танцовщицы призывно вздымалась и черные колдовские очи сверкали недюжинной страстью.
– Ах, князь, князь! – обнимая вошедшего за плечи, зашептала девушка. – Как же долго я тебя ждала! Дай… я сама тебя раздену…
Не чувствуя себя от всего этого, Горшеня ощутил на своих губах горячий вкус поцелуя, ухватил красавице грудь…
– Ах, милый князь, – томно изогнулась та.
Потом вдруг выпрямилась, прижалась, посмотрела прямо в глаза… и отпрянула:
– Кто ты?
Горшеня не сразу и понял, что его разгадали – как и предупреждал настоящий князь. Даже пытался продолжить ухаживания – стянуть с девчонки шальвары… да та проворно ударила его кулаком в глаз и, выхватив из-под подушки кинжал, приставила к горлу:
– Ну, отвечай!
– Я… я… князь Егор послал меня.
– Вот как, послал? В мою постель?
– Н-нет… просто в Сарай. К хану.
Танцовщица задумалась, убрала клинок, и Горшеня вздохнул чуть более свободно.
– Так ты – посланец князя Егора? – Ай-Лили накинула на голые плечи шелковый зеленый халат.
– Где он? Как он?
– Князь где-то в Кафе, – не сводя с красавицы глаз, сказал двойник. – Туда собирался, войско услал и меня вместо себя поставил.
Сказав так, Горшеня вдруг устыдился – да как же так получилось, что он выложил все первой попавшейся девке, пусть даже красивой и чувственной? От стыда парень залился краской и вдруг подумал, что коль уж так вышло, так лучше всего будет эту коварную танцовщицу просто убить! А никакого другого выхода, похоже, не оставалось, князь ведь предупреждал – ни одна живая душа не должна прознать. Живая… не мертвая.
– Нет! – звонко расхохоталась дева. – Если ты задумал меня убить, так я против. Не получится у тебя – в доме полно слуг. Да и ни к чему это.
– Почему – ни к чему? – довольно глупо вопросил бедолага.
Ай-Лили сверкнула глазами:
– Потому что я – друг твоему князю. И друг верный. Зачем мне его предавать?

И пусть ночная встреча с танцовщицей закончилась вовсе не так, как надеялся Горшеня, он все же остался доволен – не убили и поговорили неплохо: Ай-Лили поклялась на Коране молчать. Ну, хоть так!
Потянувшись, сидя на крыльце, на широкой лавке, двойник вдруг улыбнулся – а все ж он танцовщицу это потрогал, поласкал… пусть и немного, но… Ох, какие у нее глаза! Глазищи! Точно – колдовские, как у волшбиц. Нет уж, от таких девок надобно держаться подальше – целей будешь, да и мало ли иных, более доступных, дев? Здесь, в Орде – немало, про таких орясина князь Хряжский очень хорошо знал.
Он-то и заявился сейчас, ближе к обеду, с пьяных глаз хмыкнул:
– Ну, что, князь Егор, вечером нас опять Темюр-хан в гости звал.
– Я не поеду, – хмуро сказал Горшеня. – Нет мочи больше так пить. Скажусь больным.
– Не-е! – орясина-князь шутливо погрозил пальцем. – Хан вчера сказал – беседа нынче пойдет серьезная, пить не будем. Ну, если так – чуть-чуть.
Разговор в ханском дворце, куда князья прибыли уже пополудни, и в самом деле ничуть не напоминал вчерашнюю оргию, да и шел без лишних ушей. Потягивая какое-то питье из золотого кубка, Темюр-хан начал издалека, почему-то вспомнив поход Едигея на русские земли. Мол, много чего там старый эмир разорил, много зла причинил и князьям, и вообще русским людям, за что сейчас он, Темюр-хан, и извиняется, вместо Едигея, который, если уж сказать правду, изрядно своей глупой жестокостью всем в Орде надоел.
– Ты, князь, думаешь, того мальчишку, что на тебя покушался, я в котел отправил? Нет, князь Егор – это все Едигей!
Расписав во всех подробностях гнусный характер никем в Орде не уважаемого эмира, Темюр-хан перешел к главному, предложив князьям принять участие в заговоре.
– Едигея надо убрать, – твердо заявил он. – И мне от этого хорошо – избавлюсь от жестокой опеки, и вам – эмир ведь новый поход на русские земли замыслил, для чего и гонцов к Витовту слал. А что? С Джелал-ад-Дином теперь покончено, можно и Русь повоевать – добра нагрести, дань увеличить.
– Оно так, – сказал Горшеня, переглянувшись с Хряжским. – Все ты, великий хан, говоришь верно: Едигей никому в русских землях не друг.
– Ну, вот видите! – обрадованно воскликнул Темюр. – Что еще надо-то?
– Мне б своего государя сперва спросить надо, – осторожно заметил князь Хряжский – даже у этой орясины хватило ума не бросаться очертя голову в очередную ордынскую «замятню».
– И мне бы людей своих поспрошать – новгородцев, хлыновцев, – так же осторожно промолвил «заозерский князь». – Над их воеводами я власти не имею.
– Что ж, спрашивайте, шлите гонцов, – прищурив глаза, Темюр-хан развел руками. – Только из Сарая не уходите, Едигей тогда вас опасаться будет – то всем хорошо.
– Из Сарая не уйдем, – хмыкнув, заверил Хряжский. – Уж больно тут у тебя, великий хан, весело!
– Без Едигея куда веселее будет, – хан опустил кубок на низенький резной столик. – А вы знаете, старый эмир может вдруг захотеть меня убить. Я не баран – и сдаваться не собираюсь. Если вдруг до этого дело дойдет – поможете? А я московскую дань-выход на четверть уменьшу! Тебя, князь Иван, государь твой Василий за то милостями осыплет великими.
Князь Хряжский довольно засопел, вполне представляя, что так оно все и будет – за четверть-то ордынского выхода! Ох, похвалит князь Василий, пожалует – и волостей подкинет, и шубу со своего плеча, а может, и городишко какой во владение даст?
Подумав так, сказал, как выпалил:
– Ты, великий хан, завсегда на меня рассчитывать можешь!
И Горшеня рад бы то же сказать, да ведь нельзя – прав он таких не имеет, языком почем зря молоть. Он ведь сюда послан за молодым ханом да эмиром приглядывать, а не важные решения принимать. Как теперь быть-то?
– Все же я посоветуюсь… Много у меня войска не своего, чужого.
– А ты, князь, за свое войско скажи!
Ой, сказал бы Горшеня, да вот ошибиться боялся. Когда никакой власти нет, так как чего скажешь-то?
– Поддержим, – наконец вымолвил двойник, про себя решив ни в какие заговоры не вмешиваться – так ведь и наказывал князь Егор: наблюдать только да ждать сигнала, гонца… или его самого. Пока и здесь можно посидеть, хотя лучше бы было – у Бельжамена. Ну а осенью – вернется князь Егор или нет – все одно идти в Нижний, там зимовать, без хлыновцев – те-то к себе уйдут.
– Ну, вот и славненько, – Темюр-хан довольно потер руки. – Пойдемте теперь в залу, друзья, подарки я вам приготовил… да и пир вчерашний можно продолжить… или новый начать.
– Опять пить! – сквозь зубы простонал Горшеня.
Темюр-хан вдруг проявил к его здоровью самое живейшее участие:
– Что, голова болит? Бывает. Есть у меня хорошее средство – корень из далеких земель. Хороший корень, поистине золотой, от всех болезней лечит, а уж от похмелья тем более. Ты, князь Егор, задержись, я тебе сыщу корень… А ты, князь Иван – иди, там уже дастархан ждет-дожидается. А мы сейчас, быстро.
Потерев ладони, князь Хряжский вошел в пиршественную залу и, встречаемый поясными поклонами дворцовой челяди, довольно оглядел яства:
– Что ж, попируем! Зря князь Егор надумал каким-то дурацкими корешками лечиться – выпил бы лучше чарочку стоялого медку, сразу бы полегчало! Эх, снова по-татарски обедать!
Едва князь опустился на кошму, как, откуда ни возьмись, прибежали к нему три красавицы-гурии, ясноглазые, с голыми животами, в шальварах. Одна заиграла на лютне, другая негромко запела, третья принялась танцевать.
– Ой, девки! – князь Хряжский ущипнул первую попавшуюся деву за талию. – Погибнуть мне, что ль, с вами? Пропасть?
Достав из ларца какой-то мешочек, Темюр-хан вручил его «князю»:
– Бери, мой дорогой друг! И, прошу тебя, не думай, будто я хочу тебя отравить.
Горшеня замахал руками:
– Да я ничего такого…
– Поверь, князь, это куда удобнее было сделать на пиру. – Молодой ордынский правитель улыбнулся приятной и несколько загадочной улыбкой и продолжал, понизив голос почти до шепота: – Не хотелось при князя Иване говорить, но… Я готов жаловать тебе, князь Егор, ярлык на Соль-Галицкую!
– Ого! – удивленно хлопнул глазами двойник.
– Так она ж – московская!
– Московский государь Василий ею не по моему ярлыку владеет. Захватил самовольно! А нынче я тебе ярлык на нее дам.
Горшеня не знал, что и думать – Соль-Галицкая! Соляные варницы в верховьях Костромы-реки – кусок жирный, не подавиться бы. Всенепременно из-за нее с московским князем воевать придется… Так уже воевали с Москвой! И дело весьма плачевно для князя Василия Дмитриевича кончилось, а уж о его бывшей супруге и говорить нечего. Так что дают, так брать нужно.
– Соль-Галицкая – это славно.
– Рад, что договорились, князь Егор!
Они прошли в залу чуть ли не в обнимку, фальшивый князь и молодой сарайский владыка, уселись на кошму. Темюр-хан жестом прогнал окруживших князя Хряжского гурий и хлопнул в ладоши:
– А теперь – обещанные подарки!
Двое одетых в парчовые халаты отроков внесли в залу большие ларцы… или небольшие сундуки, полные золотых монет.
– Вот, – хан обвел ларцы щедрым жестом. – Все вам, друзья мои, все это золото – и эти славные юноши – тоже.
– А зачем нам юноши?
Князья недоуменно переглянулись, а Хряжский подумал, что уж лучше бы хан подарил девок. Хотя бы тех гурий, что только что пели и плясали. Хотя… гурий супруга, наверное, не поймет, да и князь Василий Дмитриевич не одобрит. Так что уж ладно, пусть будет, что есть – дареному коню в зубы не смотрят.
– Я вовсе не приставляю к вам соглядатаев, – встав, Темюр-хан взял юношей под руки. – Если хотите, можете их сразу продать, я в обиде не буду. Только знайте, это очень преданные своим хозяевам – вам, не мне! – слуги, вы можете вполне положиться на них, особенно в ваших далеких княжествах.
Так князья и вернулись на предоставленное им подворье – с золотом и с новыми слугами. Оба их не продали – все ж не хотели обидеть хана. Князь Хряжский решил приспособить нового невольника к соколиной охоте, а Горшеня и вообще ничего не решал – не ему ведь раба подарили, а князю Егору. Вот тот вернется, пусть и решает, что с ханским подарком делать, а покуда пусть живет парень.
Оглядев невольника, Горшеня, в общем, остался доволен – парень на вид лет четырнадцати, явно не больной, хоть и тощий, да и, несмотря на смуглявость, обликом больше похож на своего, русского, нежели на татарина – и волосы русые, и вообще.
– Ты что делать-то умеешь?
– Все!
– Ишь ты… А зовут тебя как?
– Азат, мой господин.

Князь Егор встретил квартального судью мессира Гвизарди случайно, когда направлялся на службу – идти-то до башни Святого Климента было всего ничего. Старик садился в паланкин около своего дома и, увидев знакомого, весело помахал рукой:
– Утро доброе, синьор Джегоро!
– И вам доброго утречка! – Вожников почтительно приподнял шляпу. – Что, в баньку больше не жалуете?
– Мигрень, черт бы ее побрал! Да и дел невпроворот… Но вот посвободнее стану и обязательно в баню выберусь, сражусь с вами в шахматы.
– Вы очень сильный игрок, мессир Гвизарди!
Старик польщенно засмеялся:
– А ваш итальянский все лучше! Помните, мы как-то говорили о принце Керим-Бердио?
Егор насторожился и замедлил шаг, идя рядом с носилками, почтительно влекомыми четырьмя дюжими молодцами:
– Да, да, конечно, помню. А что?
– Вы еще спрашиваете! – всплеснул руками судья. – Скоро весь город об этом будет говорить! Сегодня принц Керим-Бердио приезжает с визитом к нашему консулу – в цитадели его ждет торжественная встреча и пир! Нас всех предупредили, чтоб не пускали посторонних лиц, стражников там соберут изрядно. Думаю, вас тоже привлекут для охраны.
– Вот хорошо бы! – молодой человек не сдержал эмоций. – Хочется хоть одним глазком глянуть – о ком это все в Кафе говорят?
– Глянете. Уж не знаю, правда, разглядите ли. А вот нам с нашего балкона очень хорошо все будет видно.
Говоря о балконе, мессир Гвизарди имел в виду здание суда, расположенное в цитадели прямо напротив дворца консула. С этого балкона обычно оглашались наиболее важные приговоры и консульские указы.
Простившись с судьей, Вожников свернул к казарме, где застал уже и начальника роты аркебузиров Онфима, и самого капитана. На просторном дворе суетились солдаты, а вот синьор Аретузи был деловит и краток. Поманил князя:
– Выбери из своего десятка троих пошустрее, отправишь со мной.
– Я и сам готов отправиться, господин капитан! – молодецки выпятив грудь, заявил десятник.
Синьор Аретузи подкрутил усы:
– Поистине слова достойного солдата! Всем бы так. Ладно, Джорджио, возьми парочку своих и еще полтора десятка у пикинеров. С вашей казармы – все! Приведешь всех в цитадель, на площадь, там я распоряжусь.
– Слушаюсь, господин капитан! – гаркнул Егор, повернулся и бросился исполнять приказ начальства… так здорово совпавший с его собственными желаниями.
Не прошло и двадцати минут, как бравые парни наемной генуэзской пехоты, сверкая парадными панцирями, маршировали к цитадели. Барышни, между прочим, на них засматривались – еще бы, этакие-то молодцы! Кроме сверкающих панцирей, еще и надраенные до нестерпимого блеска каски, а у десятника – высокий, с цветными петушиными перьями, шлем. А еще поножи, наручи, разноцветные плащи, алебарды – да и сами ребята хоть куда, как тут девкам не любоваться, не пускать слюни?
– Раз – два, раз – два! – щурясь от солнца, командовал «синьор Джорджио»… или «Джегоро», как кому нравилось, Вожникова тут все называли по-разному.
– Раз – два! Раз!
Прошли церковь Иоанна Богослова…
– Левое плечо впере-од!
Свернули у храма Иоанна Предтечи…
Впереди высилась цитадель, высоченная, поистине неприступная крепость, и это не считая того, что столь же неприступными были и городские – периметром больше пяти километров – стены с тридцатью квадратными башнями! А еще глубокий, наполненный водой, ров! Тут никакие татары не страшны – вполне можно отсидеться, выдержать любую осаду, вот только торговля тогда сразу рухнет – вот и сотрудничали генуэзские олигархи с ханами на взаимовыгодной основе: хану – деньги, купцам – покровительство и защита торговых путей. По всей Орде, а Орда – государство немаленькое.
В цитадели уже все было готово к встрече высокого гостя. Вскоре прискакал капитан, начал отдавать распоряжения. Вожникову и его людям выпал участок у дальних ворот, тех, что выходили к храму Святого Иоанна Предтечи. Невдалеке от ворот располагались склады для самых важных товаров – их охраняла своя собственная стража. С ее десятником – угрюмого вида малым с длинным, похожим на перезревшую сливу, носом, Вожников сошелся сразу, угостив стражника вином из прихваченной с собой баклажки. Сделав несколько торопливых глотков, складской десятник повеселел, прямо на глазах превратившись в рубаху-парня! И куда только делась вся его угрюмость?
– Эх, Владос, – жаловался князь. – Неужели так на принца и не посмотрю, а? Отсюда ж ни хрена же не видно!
Владос – так звали складского – засмеялся:
– Увидим! Людишкам твоим, правда, нечего на принца пялиться…
– Они и не будут! Пущай службу тащат.
– А мы-то с тобой посмотрим – была тут у меня где-то лесенка.
Он вытащил из зарослей крапивы узенькую деревянную лестницу, и коллеги-десятники живенько взобрались на плоскую крышу склада. Оттуда открывался вполне приличный вид на дворцовую площадь, уже полную народа – конечно, знати и особо доверенных лиц, других нынче в цитадель не пускали.
С празднично украшенного балкона здания суда свисали разноцветные гирлянды, на башнях гордо реяли стяги, собравшаяся по краям площади толпа возбужденно галдела.
Вот послышался стук копыт. Радостно запели трубы. Толпа взорвалась криками, приветствуя появившийся на площади кортеж, всадников, окружавших двух важных господ – царевича Керим-Бердио и консула Лоренцо ди Спада. Татарин был в высоком полузакрытом шлеме, из-под него виднелись черные усики и бородка, аккуратно подстриженная, круглая, этакая «шкиперская», как отметил про себя Вожников. Да еще темные глаза… или Егору просто показалось, что глаза у татарского хана – темные, от склада до площади все-таки было метров тридцать.
Чу! Что-то явно случилось. Что-то нехорошее, непредвиденное… Сидевший на белом жеребце хан пошатнулся и, схватившись за грудь, мешком повалился из седла. Упасть, правда, ему не дали – воины подхватили под руки.
– Принца убили! – пролетел в толпе шепоток. – Убили! Принца! Стрелой. Верно, с башни пустили. Или – с балкона. Нет, на балконе-то все судейские собрались – они уж не будут в консульского гостя стрелять. Зачем?
Едва наметившаяся паника была тут же пресечена умелыми действиями капитана Аретузи, быстро направившего своих людей перекрывать все выходы.
Десятники слетели с крыши вмиг – важно прохаживаясь, синьор Джорджио дождался вестника у ворот.
– Проверять всех подозрительных, – распорядился гонец, высокий мосластый парень из пикинеров. – Сейчас сюда местные стражи придут – они тут многих знают.
– А кого не знают?
– Кого не знают, господин капитан приказал задерживать. Там разберемся. Все!
Вожников подозвал своих, кратко описал ситуацию и наказал «смотреть и не пущать». Тут подошли и местные стражи, принялись ловко фильтровать уже собравшуюся у ворот толпу – действительно, почти всех они знали, остальных же уводили в расположенную на первом этаже здания суда залу – для разбирательств.
– Откуда-то сверху стреляли, с крыши! – деловито пояснял какой-то разбитной малый в недешевой, с разрезами, куртке, как тут же выяснилось – секретарь суда. – Оттуда стрела прилетела.
– Видать, лучник-то меткий был, – заметили из толпы.
Судейский многозначительно покачал головой:
– Нет, не лучник, стрела-то арбалетная – болт.
– Так как он с арбалетом незаметно прошел, забрался?
– А что, лук, что ли, легче пронести, спрятать?
– Самострел и под одеждой – запросто.
– Что же, на крыше-то стражей не выставили?
– Дак, как всегда, никто не подумал.
Вожников взял секретаря за рукав:
– И что там, любезнейший? Насмерть?
– Конечно, насмерть, – ни секунды не сомневаясь, ответствовал тот. – Я-то все хорошо видел – прямо в сердце!
– А арбалет?
– Бросили там же, на крыше. Очень хороший арбалет, с кремальерой, не из дешевых.
Да уж, конечно, не из дешевых, арбалет вообще вещь дорогая. Егор еще с Новгорода помнил, как оценивали самострелы ганзейские купцы – в двадцать раз дороже ручницы! А уж с кремальерой… это ворот такой, зубчатый, для натягивания тетивы – ребенок управиться может.
Щуря от солнца глаза, Егор посмотрел в синее высокое небо, не обремененное нынче даже намеком на облачность, и задумался. С одной стороны, это хорошо, конечно, что Керимбердей убит – нет человека, нет и проблемы, но вот с другой: как-то воспримут это известие в славном городе Сарай-ал-Джедид? Нет, ясно, что радостно – и новый хан Темюр и, понятно, Едигей. Обрадуются, спору нет – им одной заботой меньше… и запросто можно новые интриги затевать – хоть супротив московского князя, хоть против заозерского, даже новый набег на русские земли – запросто, дождаться только, когда ватажники да московская рать уйдут, и… и снова стон народный по всей Руси-матушке! А что? В набег могут рвануть запросто – опасности-то теперь в Крыму нет, разве что Джелал-ад-Дин – так он еще неизвестно куда делся. Может, и погиб уже, точнее – помогли погибнуть верные соратнички – раненого волка добьют и шакалы. Ай, нехорошо все складывалось – надобно поскорей вестника слать ватажникам своим, да князю Хряжскому… да себе самому – «князю Егору». Пусть войска далеко не уходят, встанут у Бельджамена-града… опять же – кто их там кормить-содержать будет? Татары, кто же еще-то – куда они денутся? Не дадут добром, так город пожечь! И посады! Тут уж так – не ты их, так они тебя, гуманизм в пятнадцатом веке – это уж совсем на собственную погибель.
Итак – гонец! Федя – кто же еще-то? Жаль, конечно, последнего верного человека лишиться, однако больше-то посылать некого, а доверять инструкции письму – это уж совсем быть больным на всю голову, чужое послание прочесть – раз плюнуть: осторожности ради либо просто так, любопытствуя. Вон нынче сколько любопытных за воротами собралось – и не уходят, все что-то выспрашивают, шныряют. Тут и торговцы всякой снедью – водоносы, лепешечники…
– Господин десятник! – Голос одного из местных, крепостных, воинов вернул Егора с небес на землю.
Молодой человек поспешно повернул голову:
– А?
– Я говорю, пошлите кого-нибудь из своих сопроводить задержанных.
– Хорошо. – Князь махнул рукой: – Эй, Генрих!
Молодой немец тут же подскочил, вытянулся, преданно моргая глазами. Вожников одобрительно крякнул – молодец, вот и вышел из него толк! Совсем бравый воин.
– И ты, Джамиль… – Егор выцепил взглядом еще одного, но тут же осекся. – Нет! Стой на месте, неси службу. А задержанных я сам – с немцем вот – отведу. Пошли, Генрих.
Вовсе не праздное любопытство терзало сейчас заозерского князя, не праздное, а вполне обоснованное: нужно было узнать поточнее, что там на самом деле с царевичем. Убит? Или, может быть, просто тяжело ранен? Ну, свалился с лошади, унесли – это еще не гарантия гибели, как и слова судейского. Подумаешь, видел он… Не-ет! Надобно расспросить кого-нибудь посолидней. Может быть, даже и завтра… Да, наверное, и нужно бы завтра – просто Егору неохота было сейчас ждать, вот и пошел вместе с Генрихом, расталкивая по пути столпившихся у ворот зевак, повел задержанных в кордегардию – помещение для стражи, располагавшееся на первом этаже суда.
– А ну, постор-ронись! Разойдитесь, кому сказал, лишенцы!
Добравшись до нужного места, молодой человек сдал всех подозрительных дородному усачу в красно-желтом колете – выражаясь полицейским языком, инспектору по разбору. Хотел было что-то спросить, да махнул рукой – работы у «инспектора» нынче хватало, не оторваться.
– Господин десятник! Я вас, кажется, знаю.
Егор обернулся и увидел вскочившую с длинной, предназначенной для доставленных лиц, лавки, даму, вернее сказать – молодую девушку: рыжую, синеглазую, испуганную… Вожников узнал ее сразу – Даная!
Юная служанка капитана Аретузи была одета в скромную темную юбку и такой же жилет поверх серой посконной рубахи. В руках девушка держала плетенную из лозы корзину со всякой снедью – зеленью, куском жареной рыбы, маринованными оливками и сыром.
– Ищу своего господина, синьор десятник, – моргая, быстро залопотала девчонка. – Понимаете, я шла, шла с рынка, да дай, думаю, зайду – угощу господина свеженьким, знала же, что он здесь должен нынче быть, в крепости, вот так и подумала, и вот, вкусностей разных ему принесла – чего сидеть-то голодным?
– Тихо, тихо, не трещи, – замахал руками Егор. – Хозяина своего, значит, решила попотчевать?
– Так, так, господин десятник, – служанка обрадованно закивала, глядя на десятника преданными, круглыми, как у недоеной коровы, глазами.
Князь вдруг усмехнулся:
– Так – да не так!
– Как – не так – господин десятник?
– А ты правду скажи, – посоветовал Вожников. – Мол, так и так, шла мимо с базара, захотелось на принца Керим-Бердио, на кортеж его богатый взглянуть – вот и прошмыгнула в ворота. Как хоть пропустили-то?
– А там многие пробрались, сразу за кортежем – со слугами, с воинами… и я тоже, мышкой тихонечко прошмыгнула.
Егор покачал головой:
– И давно ты здесь?
– Да вот, только что.
– Как Керим-Бердио стрелой поразили – видела?
– Что вы, господин, что вы! – Даная испугалась еще больше, напоминая теперь растрепанного воробышка, согнанного шпанистыми мальчишками с плетня. – Я почти ничего не видала – слишком уж стояла далеко. А ближе-то не подойти, я уж пыталась – куда там!
– Пыталась она. – Вожников почесал за ухом, думая, куда теперь отвести эту чертову девку.
Или никуда не отводить? Просто бросить ее здесь, да пускай, кому надо, разбирается – до вечера, а то и до утра, не меньше, вон, кругом подозрительных-то сколько! Целый батальон, уж никак не меньше. И поделом девке – нечего где ни попадя шляться.
Так-то оно так – поделом, но… как это воспримет начальство? Эта Даная для синьора капитана не просто служанка – наложница, и даже – любимая наложница… а другой-то все равно никакой нету! И попробуй ее обидь, это значило бы обидеть самого капитана, что в ближайшие планы Вожникова отнюдь не входило.
– Выведите меня отсюда, господин десятник, – словно подслушав мысли Егора, девушка умоляюще сложила руки. – Пожалуйста, прошу вас. Мой хозяин… я ведь до него просто не доберусь сейчас! А здесь меня, кроме вас, никто не знает.
В синих глазах девчонки вдруг появились слезы, красивое личико скривилось, и Егору стало жалко эту глупенькую служанку, поплатившуюся за свое дурное любопытство – капитан ведь небось привык вовремя – сразу после службы – по-домашнему ужинать да затем ложиться… А если невольница только утром явится – какой тут домашний ужин, какой сон? А кто виноват? Егор прекрасно представлял, кого теперь старый кондотьер сделает крайним – уж точно не эту девицу, что с нее взять-то? Ага! Она ведь и с молодым Марко Гизольфи тайком встречалась, может, капитан – тот еще ревнивец! – что-то такое подозревал, вот девка-то и волнуется, переживает. И правильно волнуется, между прочим – капитан, хоть и отходчив, да гневлив преизрядно, припозднившуюся наложницу может и плетью попотчевать – вполне, очень даже запросто! Попотчует, отляжет у него от сердца… на холодную голову кто виноват будет? Старший десятник Джорджио, кто же еще-то? Почему вовремя Данаю из цитадели не вывел, не выпроводил? Ведь узнал же, да и она к нему сама подошла.
– Идем, – взяв девушку за руку, Вожников подвел ее к усачу. – Это служанка капитана Аретузи – принесла хозяину своему поесть, да вот, задержалась… то есть – ее задержали.
Отвлекшись от очередного задержанного, страж вскинул голову, разглядывая Данаю с явным любопытством:
– А-а-а! Так вот это кто. Что ж, слыхал, слыхал. Это похвально, когда слуги так заботятся о своем господине. Только вот, милая, все твои яства ныне синьору капитану вряд ли понадобятся – поесть ему будет некогда, по крайней мере, до ночи – точно!
Сказав так, усач гулко расхохотался и обмакнул гусиное перо в чернильницу, стоявшую на столе перед ним:
– Лично ее проводите, господин десятник?
Егор пожал плечами:
– Придется, коли уж повстречал.
– Подождите, я выпишу пропуск.

Князь проводил Данаю до ближайших ворот, благо идти было недалеко, да там и выпустил, показав стражникам пропуск. Слезы в синих глазах девчонки давно высохли, правда, за руку князя Даная держалась крепко… а может, ей просто нравилось так вот держаться?
Вожников скосил глаза: служанка у старого капитана вполне симпатичная, красивая даже, этакая рыжая бестия – стройная, с тугой грудью. Ах, Дана-Даная – значит, наставляем господину капитану рога с молодым Гизольфи? Неосторожно, очень неосторожно – видать, не набралась еще ума девка. Ни-чо! Попадется, отведает плетки – поумнеет. Если капитан ее вообще не прогонит, не продаст, узнав о связи с юным аристократом.
– Ой, господин десятник, как славно, что я вас встретила. Я вам так признательна, так… Даже не знаю, как и благодарить.
Князь едва сдержал ухмылку – вот что это было? Прямое и недвусмысленное предложение или лишь тень легкого флирта? Скорее – первое. Не знает она, как отблагодарить – ага, как же! Чем еще может отблагодарить солдата простая служанка… тем более, такая вот… синеглазая?
– Так я… пойду, господин капитан?
– Иди, иди, Даная, готовь своему хозяину ужин!
Девчонка повернулась, пошла, спускаясь по широкой лестнице вниз, в город – ах, губа у старого Аретузи не дура – такую девушку отхватил! Идет, как пишет, точнее – на машинке печатает, еще бы юбку покороче, да каблучки – цок-цок-цок!
– Надеюсь, мы еще с вами обязательно свидимся, – обернувшись шагов через пять, Даная помахала князю рукой с такой обворожительной и многозначительной улыбкой, поймав которую от обычной девчонки – в том, далеком и нереальном двадцать первом веке, – Егор посчитал бы, что дело слажено и до постели – всего пара шагов.
Впрочем, и здесь, похоже, до постели была все та же пара шагов… и даже меньше. Эх! Если б не капитан! Не надо наставлять начальству рога – чревато. Да, Даная девушка красивая, но ведь и Вожников – не сопливый подросток, чтобы гоняться за каждой юбкой. За всеми не угонишься, хотя… Даная, наверное, того стоила бы. Ах, какая грудь, какие глаза, какие ножки…
Тьфу ты, черт!
Перекрестившись на видневшийся невдалеке храм Святого Георгия, Егор хлопнул себя по левому плечу, словно отгоняя примостившегося там черта… не черта даже – а самого настоящего змея-искусителя! Изыди, Сатана, изыди!
И в самом деле, нечего на каждую юбку заглядываться – а женатому-то человеку стыдно втройне! Стыдно.
На пути к дальним – «своим» – воротам Вожников собрал все слухи, которые смог, и особого труда это не составило. Все – торговки, солдаты, судейские – утверждали одно и то же: татарский царевич Керимбердей убит, поражен арбалетной стрелой в сердце.
Увы, к расследованию сего дела князя не привлекли – чем тут может помочь простой десятник, когда вполне хватает тех же судейских ярыжек, воинов местной – из цитадели – стражи да соглядатаев?
Правда, Егора и его людей все же продержали в крепости до глубокой ночи – вот так же, всех проверять у ворот, хотя и проверять-то, по сути, уже было и некого – пусто. А вот все же пришлось торчать, дожидаясь незнамо чего или кого. Складывалось такое впечатление, что начальство про своих воинов просто забыло.
Князь решил исправить эту оплошность вышестоящих лиц и, грозно приказав своим дожидаться, деловито зашагал в кордегардию, надеясь отыскать там хоть кого-то, наделенного правом отдавать приказы.
Уже давно стемнело, и стражники зажгли факелы, а кое-где – и костры. Узорчато-изысканный дворец консула загадочно мерцал узкими освещенными окнами – там тоже не спали. Еще бы – этакий-то конфуз: безопасность высокому гостю обеспечить не смогли! Вот вам и хваленая генуэзская стража!
Но искали злоумышленников, искали со всем рвением – вот снова прошагал отряд, а за ним – еще. Егор вдруг заметил знакомого, хорошего знакомого, из тех, что мог бы сейчас помочь найти капитана. Заметил, позвал, крикнув в темноту и боясь ошибиться:
– Онфим!
Идущий с отрядом латник остановился, обернулся, сдвигая на затылок шлем. Вожников поспешно подошел ближе, стараясь, чтоб свет жарко пылавшего, разложенного на углу, костра падал на него.
– Егор. Все служишь?
– Да пора смениться бы, – обрадованно промолвил князь. – А то мои люди тут стоят с самого начала – ни еды, ни питья.
– Сменим, – тут же заверил аркебузир. – Я сейчас во дворец – сообщу капитану.
– Так он там? – Егор внимательно посмотрел на приятеля – тот, верно, мог кое-что знать.
– Там, у консула.
– А Керимбердей?
– Убит. Татары сразу же увезли его в свои шатры. Кстати, знаешь, откуда стреляли?
– Что-то такое слыхал.
– С крыши здания суда!
– Хо! – нарочито удивленно воскликнул князь. – Оно что же, не охранялось?
Онфим повел плечом:
– Охранялось. Всегда охраняется. И очень хорошо.
– Так как же…
– Забрались по веревке. Там, на крыше – зубцы, на случай осады, – пояснил бывший тихвинский своеземец, – такая площадка, как и на крепостной башне. Так на зубец аркан и накинули.
– Ловко! – присвистнул князь.
– Вот и я говорю – ловко! Только еще ловчее они обратно спустились – никто не заметил! Арбалет там кинули. Хороший такой, с кремальерой…
– Так их, и когда поднимались, не видели, – пропустив про арбалет, сказал Егор. – Ведь так?
– Так, – кивнул аркебузир. – Только тогда, когда поднимались, никто не видал ясно почему – все на царевича глазели. А вот потом… Понимаешь, Егор, капитан сразу же указания дал – все крыши перекрыть, что мы и сделали, и поверь – с большой поспешностью, мышь бы не проскочила.
– Да знаю я – сам в том участвовал.
– А злодеи – ушли! – Онфим причмокнул губами и сплюнул. – Одного не пойму – как? Не могли по веревке – их бы увидели.
– Значит, не увидели.
– Значит.
– Ты говоришь – «злодеи». Уже известно, что убийц было несколько?
– Несколько? – наемник озадаченно моргнул. – Да, скорее всего. Думаю, трое, ну, пусть двое – кто-то должен был помогать, одному все устроить – это ж какая дьявольская ловкость нужна, да не только ловкость – везение.
– Или – точный расчет, – тихо промолвил Вожников. – Так ты, Онфиме, спросишь о нас?
– Да, сейчас спрошу. Жди, – отрывисто кивнул аркебузир и начал подниматься по лестнице обширного портика.

Явившись домой, Егор распахнул ставни, впуская в душную, нагревшуюся за день опочивальню свежий морской воздух. Южная ночь, тихая и теплая, загадочно мерцала звездами, сверкающий серебром месяц повис над заливом, заливая призрачным светом стоящие у причалов суда. Вокруг одуряюще пахло сиренью и цветущими яблонями, где-то совсем рядом пели цикады. Внизу, во дворе, возился на летней кухне с ужином верный Федор.
«Надо сказать ему», – подумал Егор.
– Еда готова, княже, – поднявшись по шаткой лестнице, шепотом доложил Федор. – Велишь сюда, в горницу, подавать?
– Нет, – мотнул головой Егор. – Спущусь в сад, там и поедим вместе, за столиком, под деревьями. Вино-то, я надеюсь, у нас с тобой есть?
– Два кувшина!
Они спустились вниз, уселись за стол, и Вожников добрых полчаса объяснял парню во всех подробностях, кому да что следует сказать по прибытии в Сарай.
В дрожащем свете подкрученного фитилька роились бледно-синие мотыльки, сильный запах жаренной на вертеле камбалы перебивал яблоневый цвет и сирень. Вино оказалось вкусным и даже прохладным.
– С ледника, – похвастал Федор. – С подвала достано. Я за него хозяйке сполна заплатил, из тех денег, что ты мне, княже, дал. Если хочешь – отчет во всем предоставлю…
– Цыц! – прервал парня князь. – Ишь ты – отчет. Больно умный стал? Сколько тратишь, столько и трать. Ну, что смотришь? Вина наливай, да возьми себе еще рыбы… Бери, бери! Эх… скоро женушка моя родит… кого, интересно?
– А ты, княже, небось сына хочешь? – Федя быстро разлил вино.
– Почему это?
– Так ясно – наследник. Эвон, княжество-то – все шире и шире. И Новгород тебя хочет, и Москву разорили, да, глядишь, и Орду под себя подомнем!
Егор прикрыл глаза и улыбнулся:
– Это ты верно мыслишь, Шарапов!
– Кто-кто?
– Давай-ка выпьем уже… За будущего моего наследника… или наследницу, тут уж как Господь Бог даст.
Следующий тост подняли за добрый путь Федору.
– Главное, Федя, осторожен будь, места тут сам знаешь какие.
Отрок улыбнулся:
– Да посейчас-то вроде и ничего – гости торговые говорят, мол, лиходеи не безобразят. А уж ежели на корабле плыть…
– О! – Вожников потер руки. – На корабле и поплывешь. Через Тану. Первым классом!

На следующий день, сразу после развода караула на башне Святого Климента, «синьор Джегоро» и его «слуга» отправились в порт, где и сговорились со шкипером двухмачтового торгового скафа «Роза любви». Судно должно было отправиться в путь завтра на рассвете. Оно производило впечатление вполне ухоженного, да и запросил шкипер недорого – чего тут, до Таны, плыть-то? Совсем ничего. Ну, а уж там, дальше, можно было сговориться с купеческими караванами, с ними и добраться до ордынской столицы, как подсказали в том же «Золотом Единороге» – либо с сурожанами, либо с торговцами кожей и людьми из Чембало.
– Они уже недели две, как в Тану отправились, – наливая гостям вино, пояснил Хромой Абдулла. – И сурожане, и эти, из Чембало. Там пробудут месяц, потом что-то продадут, что-то купят – и в Сарай.
Вожников поставил на стол кружку:
– А что за люди-то эти торговцы?
– Надежные! – не колеблясь, заверил трактирщик, и сразу предупредил: – Чужого, незнакомого человека с собой не возьмут… разве что заплатить как следует.
– Заплатим. – Егор расслабленно ухмыльнулся, но вдруг, как ужаленный, вскочил с места. – Черт! Рекомендательное письмо – вот что нужно. Блин, блин, блин…
– Вы хотите блинов, синьор Джегоро? Извольте, сейчас испечем.
– Да нет, какие блины? – недоуменно моргнув, молодой человек почесал в затылке. – Ну ведь помнилось же, кто-то такой припоминался – то ли из Чембало, то ли из Сурожа… какой-то купец… О! Добрый знакомый мессира Гвизарди, судьи. Федор, ступай домой, а я к нему!
Судьи, по словам старого слуги, дома не было – уважаемый мессир Гвизарди с утра находился там, где ему и положено – на службе, в базилике Святой Агнессы.
И Егор отправился туда.

Судебное заседание в базилике Святой Агнессы шло, как и всегда, безо всяких потрясений, благородно и чинно. Лениво жужжали под потолком залетевшие со двора жирные зеленые мухи, подремывали в углу стражники, сам мессир Гвизарди, в фиолетовой судейской мантии и такого же цвета шапочке гордо восседал за столом, вперив взгляд в допрашиваемого злодея… или свидетеля, незнамо кем являлся чернявый, небольшого росточка, мужичок с животиком и большим уныло повисшим носом.
– Так ты, Джироламо Саволли, признаешь, что третьего дня, пополудни, тайно похитил курицу со двора уважаемого господина Гроцци, ныне здесь присутствующего?
– Я не похищал, господин судья, эта курица… она как-то сама впорхнула мне в руки. Я просто проходил мимо, мессир судья, а калитка во двор синьора Гроцци была распахнута – вот такие у него нерадивые слуги, у этого синьора Гроцци, – их и наказывайте за ротозейство, то есть пусть сам хозяин их и нака…
– Неделя исправительных работ плюс возмещение ущерба хозяину курицы, – зевнув, мессир Гвизарди громыхнул по столу молоточком и, поглядев на стражников, громко позвал: – Следующий! Эй! Джованни, Карло! Вы там спите, никак? О! – Тут судья узрел наконец отчаянно подающего ему знаки Вожникова и махнул рукой: – Объявляется перерыв. Пообедаем.
Старик был искренне рад видеть Егора. Сговорившись с ним на очередную шахматную партию – опять же в бане, он тут же согласился написать рекомендательное письмо. Кроме своего старого приятеля, синьора Алессандро, он знал в Солдайе и Чембало многих.
– На кого писать? На вас, синьор Джорджио?
– Нет, нет, на одного молодого человека по имени Феодоро.
Судья кивнул и взялся за перо.
– Кстати, – поднял он голову, написав пару слов, – знаете новость?
– Какую?
– Принц Керим-Бердио, оказывается, жив!
– Как жив? – изумился князь. – Да ведь все знают, что его… Множество народу видело!
– А вот так – жив! – рассмеялся мессир Гвизарди. – Везир Муртаза-бек со всей поспешностью послал гонца к консулу с этой вестью. И попросил немедля предоставить обещанный замок – для отдыха и лечения царевича.
– Так точно жив?
– Ранен. И то, как говорит гонец – нетяжело.
– Легко отделался.
Судья снова склонился над столом:
– Значит, говорите, молодой синьор Феодоро… Он из хорошей семьи?
– Из прекраснейшей! – Вожников возбужденно хлопнул в ладоши. – Знаете что, уважаемый мессир Гвизарди… а, пожалуй, пока не надо ничего писать. Я лучше уточню – не передумал ли он. А то неудобно вас напрягать…
– Что вы, что вы!
– А в бане, за шахматами, вам и сообщу – поедет ли. Кстати, вы, случайно, не знаете, кто предоставил замок для раненого татарского владыки?
– Те, кто и обещал, – отодвинув чернильницу, пожал плечами судья. – Замок предоставлен уважаемой и известной многим семьей – семьей Гизольфи.

Глава 8
Живее всех живых!

– Жестче, жестче, Луиджи! Ну, какой же это хук? Резче движения, резче!
Бум!
Зазевавшаяся жердина Луиджи пропустил очередную плюху от толстячка Фабио, парня, для его комплекции весьма подвижного и боевого, впрочем, вне драки – вполне добродушного.
Еще удар!
– Не закрывайся, не закрывайся! Контратакуй! – рефери Вожников аж руками прихлопывал от азарта. Все-таки бокс – это было его, родное, и, кроме воспоминаний, пожалуй, единственное, что осталось от прежней жизни, что всегда будет при нем.
Бух!
Ну конечно же – Луиджи закрыл от атаки лицо и тут же пропустил хар-роший апперкот в печень! Бедолага согнулся, побледнел…
– Ладно! Хватит, хватит, – замахал руками Марко. – Синьор Джегоро, скажите им!
Егор жестом приказал бойцам заканчивать раунд и первым похвалил Луиджи:
– А ты сегодня неплохо дрался! Куда лучше, чем вчера.
Похвала, доставшаяся Фабио, оказалась куда скромнее – так ведь и нужно было не перехвалить явного победителя. Он и молодому Гизольфи таких плюх навешал, молодец, не побоялся… впрочем, они же давние друзья-приятели.
– Ну, так где ваш замок, Марко? – приложив руку ко лбу, князь посмотрел вдаль, силясь увидеть хоть что-то, напоминающее мощные башни и стены.
– Я же вам сказал – во-он за той рощицей! – Марко улыбнулся, подзывая слуг. – К вечеру будем, не беспокойтесь, успеем до темноты.
Слуги подвели лошадей, короткий – сочетаемый с обязательной тренировкой – отдых закончился, и путешественники, взобравшись в седла, пришпорили лошадей. Молодые господа ехали впереди, слуги – сзади. Средь последних был и Федор. Отправлять его в Сарай, к войску, пока не было никакой необходимости – царевич Керимбердей жив, и, очень может быть, Вожников нынче увидит его. Хоть издалека посмотрит, при его нынешнем социальном положении быть представленным чингизиду – слишком уж великая честь, слишком уж непомерная для простого наемника, даже для старшего десятника. Хотя если иметь в виду Марко, то всякое может случиться – царевич мог и принять юного аристократа и его друзей, принять просто так, от безделья, если, конечно, рана не очень глубокая.
Саму идею этой поездки князь подсказал молодому Гизольфи вовсе не в лоб, а завуалированно: мол, за бдительное несение службы начальство премировало его, старшего десятника наемной пехоты, аж тремя выходными, и было бы неплохо куда-нибудь съездить, так сказать – развеяться. Скажем, в какой-нибудь замок или лес.
– Замок есть! – сразу обрадовался Марко. – Да я говорил уже, кажется. А вот лес… – юноша развел руками. – Леса нет, есть рощица. Зато – ручей, почти речка… если не пересохла, конечно.
Могла и пересохнуть, дни-то стояли жаркие, и сейчас, по пути, то и дело встречались глинистые, поросшие пожухлой от солнца травой, русла, и лишь кое-где текли узенькие коричневые ручейки.
Горный ландшафт закончился, потянулась солончаковая степь, по краю которой, к видневшейся где-то далеко впереди роще, и тянулась дорога, наезженная скрипучими колесами телег. Кое-где за деревьями белели саманные домики деревень, виднелись ухоженные поля и виноградники, сливовые и яблоневые сады. Здесь, в степи, оказалось прохладнее, чем в горах, и путники с наслаждением подставляли разгоряченные лица свежему, дующему с моря ветру.
Через пару километров пути дорога резко повернула влево, ныряя в кусты орешника и выходя к ивовой роще, настолько густой и перепутанной множеством тропинок, что там запросто можно было бы заблудиться, если не знать путь.
– Здесь косули водятся, – обернувшись, похвастал Марко. – Правда, охотиться мы не будем – некогда. Разве что на обратном пути. Как вы, барон?
– Посмотрим.
Князь отозвался уклончиво, в настоящее время охота привлекала его меньше всего. Впрочем, он сейчас чувствовал себя охотником… только на иную дичь. Иногда Егор спрашивало себя: правильно ли он поступил, ввязавшись в это дело лично? И отвечал сам себе: да, правильно! Во-первых, он умел предвидеть опасность – спасибо колдунье бабке Левонтихе, а во-вторых, просто некого было послать на столь ответственное и не очень понятное дело. Да, с одной стороны, не очень-то пока было понятно, что делать с Керимбердеем… хотя, с другой – что тут непонятного-то? Собрать побольше информации и на ее основе принять быстрое, но взвешенное решение – поддержать ли царевича или совершенно наоборот – погубить? А как иначе-то? Но это Егору понятно, а вот средневековым людям? Они, при всем своем уме и наблюдательности – в этом многим из них не откажешь, – частенько вели себя довольно-таки непосредственно, совсем как дети – подростки класса из шестого-седьмого: дрались и тут же мирились, наивно врали и оправдывались, чуть что – хватались за нож или саблю. Так что князь правильно сделал, что отправился сюда сам, заменив себя двойником – спасибо Еленке-роднуле. Как она там? Скоро уже и рожать, интересно, успеет ли он, Егор, к столь знаменательному событию? Вряд ли.
– Подъезжаем! – обернувшись, радостно крикнул Гизольфи. – Уже совсем скоро будем.
– Что-то не видно тут никакого замка, – отводя от лица очередную ветку, пробурчал князь. – И вообще – совсем ничего не видно.
Только он так сказал, как ивы раздались в стороны, в глаза хлынули яркие солнечные лучи, в свете которых впереди показался – словно бы резко вынырнул из травы – мостик, а за ним – селение и замок, совершенно такой, каким его и представлял себе Вожников: с высокими башнями, зубчатыми стенами, рвом. Мост через ров нынче был опущен, на донжоне развевались два флага – сине-красный – рода Гизольфи, и зеленый – царевича Керимбердея.
– Ну, наконец-то!
Все обрадовались, улыбнулся и князь, вдруг подумав, что вообще-то такое поведение для татар не особенно характерно: тот же покойный Булат или эмир Едигей наверняка расположились бы просто в степи, разбив шатры и окружив себя непробиваемым кольцом верных воинов. Керимбердей, однако же, поступил по-другому. Может, ему просто нравится в замке, может, он к городской жизни больше привык, это ведь только у советских историков раз татарин – значит, априори степняк, да еще неимоверно злобный и дикий. Да, были и такие – в семье не без уродов, однако не все же время петь песни на тему «степь да степь кругом», куда же цветущие ордынские города девать? С водопроводом, с канализацией, с окнами из тонкого стекла, с уютными – почти что парижскими – харчевнями-кафе. А в Сарае-то скоро и маршрутки появятся – прогресс налицо!
Выбравшиеся из рощи всадники проехали расположенное близ замка селение без остановки, а вот у подвесного моста им пришлось спешиться. Правда, ненадолго – молодого Гизольфи стражники узнали сразу, однако им еще пришлось убедить татар – караул-то был совместный, и татарский десятник упирался, не соглашаясь пропустить в замок чужих. Пришлось звать начальника стражи.
Недоразумение быстро уладилось, о гостях – точнее, о госте – остальные были куда ниже по званию – немедленно доложили царевичу.
– Рана не очень тяжелая, но все же великий хан еще слаб, – набожно перебирая четки, пояснил гостям везир Муртаза-бек, тучный, с круглым лицом и проницательным взглядом маленьких, спрятанных под кустистыми бровями, глаз. – Мой господин и рад бы устроить пир, но пока, увы… Впрочем, вас, достопочтенный синьор Гизольфи, мой повелитель примет, только ненадолго.
– О, злоупотреблять терпением великого хана мы вовсе не собираемся! Просто отдохнем, переночуем и завтра отправимся домой.
– Очень хорошо!
Муртаза-бек и не скрывал своей радости: меньше гостей – меньше проблем, и, хотя молодой Гизольфи и его друзья особых опасений не вызывали, везир все же просил их на время нахождения в замке сдать все оружие, включая ножи и кинжалы.
– Такие уж у нас правила, мои господа! Особенно после этого покушения.
После разговора с везиром, принявшим гостей в западном крыле замка, Марко отправился в пристроенный к донжону дворец, на аудиенцию. Пробыл он у великого хана недолго и вернулся к друзьям.
Гизольфи сразу засыпали вопросами – а как же, любопытно ведь!
– Ну, что там?
– Как великий хан?
– Выглядит он неплохо, – Марко уселся за стол в большой гостевой зале с высокими перекрытиями и камином. Эта зала, как и примыкающие к ней опочивальни, по распоряжению везира, и были предоставлены гостям.
– А мы тут вино пьем, вас, Марко, дожидаючись, – улыбнулся Егор. – Вы-то как, выпьете? Или у хана напились?
– Нет, хан не пил и не ел, да и мне было неудобно, – признался юный аристократ. – Пусть слуги нальют – выпью.
– Ой! – вдруг спохватился Луиджи. – А мы слуг-то на конюшню отправили – коней чистить.
– Свои-то слуги за лошадьми гораздо лучше присмотрят, ведь верно? – тут же поддержал приятеля Фабио. – Вот мы и отправили… А про то, что кого-то надобно оставить прислуживать за столом – и забыли. Сами себе наливали – до чего дошло!
Марко укоризненно тряхнул локонами:
– Да-а, непорядок. Как же вы докатились-то до такого?
– Сами не знаем…
– Это я всем налил, без слуг, – пряча усмешку, пояснил Вожников. – Уж извините, что так получилось – просто очень уж пить хотелось. Ну, типа – выпить. Хотите, так пойду, кликну кого-нибудь из слуг.
– Ладно, ладно, барон, не извиняйтесь, – махнул рукой синьор Гизольфи. – Как уж вышло, так и вышло. Тут теперь все с ног на голову встало – начать с того, что я у себя не хозяин, а гость. Так делать нечего – дядюшка ведь предложил замок великому хану, временно, конечно, но предложил, и выказывать свое недовольство, мне кажется, сейчас было бы глупо и просто-напросто невежливо. Недостойно благородных особ!
– Поистине, хорошо сказано! – одобрительно кивнул князь. – За это и выпьем… Ладно вам – я сам налью.
И тут, очень вовремя, в залу заглянул слуга синьора Луиджи Гроссо – такой же, как и его хозяин, длинный, тощий, нескладный, правда, посмуглее, помоложе и без прыщей.
– Господин…
Луиджи обернулся:
– Что тебе, Евклидос? Говори!
– Там подпруга вот-вот лопнет, так неплохо бы поменять.
– Так меняйте же! Нет, скажи, чтоб поменяли, и быстро возвращайся прислуживать за столом.
Слуга молча поклонился, вышел и вернулся минут через десять – не особо и торопился, честно сказать.
– День какой нынче хороший, – после третьего бокала расслабленно произнес Вожников. – Солнышко, но не жарко – ветерок. А мы тут сидим… – подняв голову, он брезгливо посмотрел на перекрытия. – Как в склепе. Послушайте, Марко, в вашем замке есть какой-нибудь сад? Может, там бы и посидели?
– Конечно, есть, и еще какой! – воскликнул Марко. – Идемте! – Он встал и спохватился: – Ой! Я ж пока тут не хозяин. Ладно, думаю, синьор Муртаза не будет против.
Синьор Муртаза и в самом деле не имел ничего против того, чтобы компания молодых людей устроила пикник в саду. Только предупредил, что хорошо бы закончить все до вечера, ибо великий хан любит выходить в сад полюбоваться закатом.
– Понимаете, мои господа, у нас охрана, стражники…
– Понятно, понятно, господин Муртаза-бек, – приложив руку к сердцу, сказал Гизольфи. – Заверяю вас, мы ни в коей мере не собираемся причинять какие-либо неудобства нашему высокому гостю. Конечно же, мы уйдем вовремя, как только скажете.
В знак благодарности везир молча поклонился и приказал своим стражам пропустить молодых людей.
– Вас проводить? – обратился он к Марко.
– Нет, я же знаю тут все! – Юноша обернулся к приятелям: – Идите за мной вот по этой лестнице! И приготовьтесь лицезреть чудо.
Это и в самом деле было чудом! Небольшой, но роскошный сад, с розами, виноградной лозой и нежно-зеленой травкой, располагался на крыше широкой угловой башни. Он был окружен галереей и сильно напомнил Вожникову почти точно такой же садик в нормандском аббатстве Мон-Сен-Мишель. Там так же нужно было взбираться по многочисленным лестницам, переходам…
– Ах, какой чудесный вид! – выскочил на галерею Фабио. – Да посмотрите же!
Мог бы и не говорить. Пока Евклидос расстилал на траве принесенную с собой кошму и раскладывал яства, Егор осматривал все самым внимательнейшим образом: и сад, и прилегающие к нему лестницы, и галерею. Даже свесился через парапет и посмотрел вниз – высоко! Да и ров… правда, без воды – высох, но глубокий. Хотя опытному человеку забросить сюда веревку с «кошкой», наверное, не составит особого труда. Так что, ежели что, можно попасть в замок и таким вот образом – этот вариант Вожников для себя отметил, именно как вариант.
– Эй, как там с вином и закуской? – полюбовавшись панорамой, Марко обернулся к слуге.
– Все давно готово, мои господа, – неловко кланяясь, доложил тот.
– Так чего ж ты молчишь, дурень? Давно б всех позвал.
– Не осмелился вас отвлечь, господа, – испуганно оправдываясь, Евклидос вновь поклонился, еще более неловко, чем в первый раз, так, что случайно зацепил ногой кувшин, разлив на кошму все вино.
Хорошо, был и второй кувшин!
– Ну и глупый же у тебя слуга, Луиджи, – расхохотался юный Гизольфи. – Совсем ничего не умеет.
– Так недавно он у меня, – начал оправдываться молодой синьор Гроссо. – Я его не купил, нанял.
– Хорошо, что так. Нанял, так всегда можно прогнать, а невольника-то неумелого попробуй продай еще.
Приятели провели в саду часа полтора и отправились в опочивальни, немного отдохнуть с дороги, решив ближе к вечеру выбраться в селение, навестить местные харчевни.
Селение называлось Дженовеццо и было довольно большим и многолюдным. По прикидкам Вожникова, сотни три человек там точно проживало, и это если не считать приезжих торговцев – коих тоже имелось во множестве, – да Керимбердеевых татар из разбитого неподалеку становища. Народу хватало! И это было Егору на руку, какое бы решение он сейчас ни принял. Впрочем, для какого бы то ни было решения остро не хватало информации, которую князь решил пособирать здесь, в селении… нет, не остаться – это выглядело бы подозрительно, – а приехать чуть позже, под видом мелкого торговца или приказчика.
Уже вечером, будучи в Дженовеццо, Вожников тайком от своих юных приятелей узнал местные цены за постой и что сюда обычно привозят торговцы. Весьма ходовым товаром оказались зеленый лук, овощи и свежая рыба, которую, однако, как сюда довезти-то по такой жаре?

Путешественники вернулись в Кафу на следующий день, к вечеру, и уже с утра, после развода, Вожников покинул башню Святого Климента и отправился на поиски своего капитана – попросить краткосрочный отпуск, так сказать, за свой счет. Неделю, от силы – полторы, дольше, наверное, было бы и не нужно.
Капитан как раз выходил из дому, и Егор поговорил с ним на улице, учтиво кивнув выглянувшей из ворот Данае. Девчонка Егора сразу признала и приветливо улыбнулась. Хотела, видно, что-то сказать, да побоялась своего господина.
– Отпуск? – синьор Аретузи покрутил ус. – Конечно, нежелательно бы, но…
– Поверьте, господин капитан, очень и очень надо – уладить имущественные дела. Видите ли, не так давно в Чембало преставилась моя двоюродная бабушка, оставив после себя домик с небольшим огородом.
– Дом? Огород? – старый кондотьер сверкнул глазами. – Да вы теперь богатый человек, мой друг!
– Да какой там богатый, – с самым разочарованным видом отмахнулся десятник. – Так себе домишко, крытая соломой хижина…
Капитан качнул головой:
– Ну-у-у, тогда, может, не стоит и связываться.
– А вдруг удастся его выгодно продать? – возразил князь. – Все ж какие-никакие, а деньги – чего от них отказываться-то, тем более – сами в руки плывут.
С этими словами молодой человек вложил в капитанскую ладонь полновесный дукат – и о взятке тут речь не шла, просто в те времена было принято делать так при любой просьбе к начальству. Вот и синьор Аретузи воспринял подарок как должное, без ложной скромности положив монету в привешенный на пояс кошель. Положил, ухмыльнулся и, садясь в седло, покивал:
– Ладно, подумаю над вашей просьбой. Встретимся вечером у казармы – решим.
До вечера князь так и не появился больше на службе, вместе с Федором скупая у местных зеленщиков весь их товар. Да еще нужно было не забыть о повозке и лошади или хотя бы ослике – не переться же в замок на своих двоих, при этом еще тащить товар на плечах.
С осликом и повозкой неожиданно помогла домовладелица, синьора Ольга Амарцбели. У нее в хозяйстве имелся и ослик, и повозка, коих сия почтеннейшая госпожа любезно согласилась сдать в аренду на несколько дней за вполне умеренную цену.
– Вам, господин Джегоро, как моему жильцу – скидка.

Вожников с Федором отправились в путь с раннего утра: осел – не лошадь, быстро не скачет. В темной – поверх светлой рубахи – жилетке, в каких обычно ходят торговцы, Федя вел под уздцы запряженного в груженную товаром тележку ослика, Егор же, справедливо опасаясь встреч со своими многочисленными знакомыми, держался чуть позади, шагах в десяти, а то и больше. Шел в своей обычной одежде – модной, с разрезами, куртке и синем берете с пером, который при нужде можно было использовать и в качестве подшлемника.
Как ни странно, никого из знакомых напарники так и не встретили, если не считать слугу Луиджи Гроссо – нескладного и неловкого парня Евклидоса. Он, завидев важно вышагивающего Егора, поспешно поклонился и пробормотал приветствие.
– И тебе не хворать, парень, – снизошел до слуги князь. – Господину своему поклон передай. И пусть учит удары, каждый день пускай отрабатывает, так ему и скажи, понял?
– О да, почтеннейший синьор, – снова поклонился Евклидос, провожая господина десятника скромным и благоговейно-почтительным взглядом, каким и надлежало слугам смотреть на благородных господ.
– Ага, ага, передам… как же! – едва «синьор Джегоро» скрылся из виду, Евклидос осмелел, превратившись из забитого бестолкового слуги в довольно-таки развязного подростка себе на уме.
Даже походка парня изменилась, став куда более раскованной, а уж манеры… Толкался, плевался, ругался – правда, и толпа на рынке, куда Евклидос свернул, собралась немаленькая, и все толкались, плевались, ругались… да еще и дрались! Не успел юноша протиснуться в узкую, меж домами, арку, как тут же получил тумака от какого-то крестьянина, безуспешно пытавшегося приткнуть хоть куда-нибудь свою огромную, груженную сеном арбу.
– Глаза-то разуй, жердь! – так было сказано парню.
– Сам ты жердь! – плюнув, Евклидос ловко увернулся от мощной крестьянской лапы, куда ловчее, чем разливал господам вино.
Увернулся, усмехнулся, огляделся… и, не увидев ни одного знакомого, быстро зашагал к торговцам живым товаром – поглазеть на смазливых невольниц. Нечасто так получалось, что господин отпускал его с поручением так вот надолго – нынче время было, почему б и не поглазеть на девок-то? Тем более, на голых! Эх, если б не только глазеть… на баню б скопить серебришка… да уж, да уж, скопишь тут с таким скупердяем, как Луиджи Гроссо. Точнее, даже не он сам скупой, а его родители.
Встав чуть в стороне от помоста с невольниками, Евклидос принялся любоваться на выставленных для продажи девок и женщин, особенно радуясь, когда к работорговцу – толстому усачу в длинном синем халате – подходил какой-нибудь особо привередливый покупатель, осматривавший будущую покупку тщательно, без дураков.
– Ну, пусть разденется-то до конца! – шепотом подсказывал покупателю парень. – А теперь вон ту, вон ту посмотри… темненькую. И нечего ей прикрываться – ишь, ты, стыдливая какая.
Так юный слуга и скоротал время до самой обедни, а потом отправился прочь, вполне довольный увиденным. Шел, думал, представлял, как скопит наконец серебришка на баню, а там… ух, там…
– Эй, парень, не поможешь корзинку донести, а то уж больно тяжелая.
Корзинку? Еще чего!
Евклидос с презрением обернулся… да так и застыл, увидев перед собой ну совершеннейшую красавицу, куда красивее даже тех нагих невольниц, которых он только что лицезрел.
Судя по одежке, красуля была из простых, это ясно…
– Ну, что ты глазами-то хлопаешь? Поможешь – отблагодарю, ты не думай.
– Поцелуй!
– Можно и поцелуй, – легко согласилась девчонка и, облизав губы, добавила, чуть понизив голос: – А можно и кое-что большее: парень ты не уродливый, видный. Корзинку-то бери!
Нагнувшись, слуга поднял корзинку, не столь уж и тяжелую, и, прерывисто дыша, спросил:
– Нести-то куда?
– А вот за мной иди, не споткнись только.
Служанка засмеялась – ах, какой у нее был смех!

Ну, кто же здесь так хохочет-то?
Именно от смеха Егор нынче и проснулся, от звонкого и веселого смеха, такого заливистого и чистого, что можно было бы сказать – это и не смех, а привет из детства, ибо только в этом возрасте люди и могут так беззаботно смеяться. Как вот сейчас смеялась эта девчонка с темно-карими, как шоколад, глазами и копной темно-русых волос. Босая, но с белой, правда, уже тронутой золотистым загаром кожей, вполне миленькая, лет, наверное, двадцати или где-то около этого – но как хохочет, как заливается! И это с самого раннего утра – солнце еще толком не встало – в гостевой зале деревенской харчевни, где, не чинясь, спали на постеленной соломе все постояльцы неблагородного звания – мелкие торговцы, приказчики, плотники, целой артелью явившиеся чинить мост.
И откуда взялась эта хохотушка? Местная, наверняка.
– Ты что тут так хохочешь-то, кареглазая? – спросив, Вожников и сам улыбнулся, невольно заражаясь смехом. – Хоть сказала бы!
– Да тараканы тут, глянь, – дева кивнула на храпящего в углу рыжебородого старика, у которого – прямо по бороде! – плотоядно шевеля усами, ползли два крупных коричневых таракана.
– Это, если ты не знаешь, Касым из Каш-Кали, – несколько успокоившись, пояснила девушка. – Он тут всегда тараканьи бега устраивает, и вчера вечером тоже устраивал, потом собрал всех тараканов в ларец – а они вон, разбежались. Ой, ой, смотри, самый-то мелкий бежит, торопится… ой, мамочки, ой, не могу!
Незнакомка вновь зашлась хохотом, от которого проснулся и Федор, бросив на смешливую девушку весьма недовольный взгляд. Впрочем, а чего уже спать-то? Солнце-то всходило уже.
– Меня, между прочим, Заирой зовут, – перестав наконец-то смеяться, хохотушка уселась на длинную, вдоль все залы, лавку и закинула ногу на ногу.
Длинная темная юбка ее задралась, открыв загорелые коленки, что девчонку, по-видимому ничуть не смущало, а скорей забавляло – забавляла реакция на ее коленки посетителей, того же вот Егора или Федьки. Вожников-то еще ничего, все-таки бывший цивилизованный человек, и не такие еще юбчонки видал, а вот Федор – так тот от смущения аж носом зашмыгал да зарделся, как красная девица, что немедленно вызвало у Заиры новый приступ смеха.
– Ой, смотри-ка, какой стеснительный! Вы откуда такие приперлись?
– Откуда надо, – усаживаясь за стол – немного подкрепиться – не очень-то вежливо буркнул Федор. – Тебе что за дело?
– Так просто спросила, – хохотушка ничуть не обиделась, видать, привыкла тут ко всему. – Тебя как зовут?
– Ну, Федор…
– А хозяина твоего как? – повернув голову, Заира с интересом посмотрела на Вожникова, примостившегося чуть поодаль с только что принесенной ушлым кабатчиком утренней кружкой пива.
– Откуда ты знаешь, что он мой хозяин? – изумился юноша.
Девушка махнула рукой:
– А видно! Ты на него нет-нет да и посмотришь, будто одобрения или приказа ждешь. Хозяин твой, видать, строгий… хоть и пьяница.
– С чего б это я пьяница-то? – непритворно обиделся Егор, прекрасно слышавший каждое слово – говорить спокойно и тихо эта хохотушка, похоже, вообще не умела… или не хотела просто.
– Ой, извини, – скользнув по лавке, девчонка вмиг оказалась рядом с князем. – А пиво-то хмельное – с утра?
– Хочу – и пью! – рассерженно пробурчал Вожников. – Тебя забыл спросить, пигалицу!
– У меня, между прочим, имя есть, и я его называла, – «пигалица» обиженно надула губы… отчего неожиданно похорошела, напомнив Вожникову какую-то очень сексуальную фотомодель… вот кого только?
Впрочем, столь пасторальное впечатление оказалось тут же разрушенным дальнейшим поведением Заиры. Опустив глаза, она негромко спросила у князя огниво: мол – есть ли?
– Да есть, как не быть, чай, в пути были, – пожав плечами, Егор махнул рукой Федьке. – Глянь, друже, в повозке.
Федор и метнулся – принес, а князь – вот уж дурачина-то! – не чувствуя подвоха, передал огниво девушке. А та, спрыгнув с лавки, чрезвычайно ловко зажгла пучок соломы и, заговорщически подмигнув Вожникову, поднесла огонь к бороде так и не проснувшегося Касыма.
Егор аж рот открыл от такой наглости! Да, едва сообразив, что происходит, бросился бедолаге на выручку, вырвав солому из шкодливых рук Заиры:
– Эй, ты что творишь-то?!
Хорошо хоть борода загореться еще не успела.
– А что такого? – девчонка с самым невинным видом повела плечиком. – Так бы сейчас славно получилось, весело! Касым бы проснулся, заорал, за бороду бы схватился… потом про тараканов своих вспомнил – а их-то и нет! Эй, Касым, Касым! Проснись же! Эти двое твоих тараканов разогнали!
– Мы разогнали?! – воскликнул молодой человек. – Нет, видал наглых девчонок, но такую, как ты, еще поискать! Да кто тебе сказал, что наглость – второе счастье?
Девушка снова надулась, словно капризный ребенок:
– Ну, вот – уж и пошутить нельзя.
– Я вижу, любишь ты пошутить.
– А как же! – вновь встрепенулась егоза. – Я всегда людям помогаю. Всегда! И не только добрым и веселым словом.
Князь поперхнулся пивом:
– Во как! Рыжему чуть бороду не сожгла – веселее некуда.
– Хотите, и вам помогу? – как ни в чем не бывало предложила Заира.
Егор с Федором возмущенно переглянулись:
– На-ам?
– Ва-ам! – тут же передразнила кареглазая. – Скажете, не вы – те два дурня, что вчера пытались торговать завялым луком? Так кто ж его у вас купит-то? Тут и своего луку навалом. А вот в замке…
– А что в замке? – проглотив «дурней», насторожился князь. – Если б нам туда попасть как-нибудь, мы б и расторговались.
Девчонка неожиданно согласилась:
– Ну да, ну да – в замке все что хочешь можно продать, если уметь да знать – кому. Но часть-то товара вашего и здесь возьмут… пока не завял! – Заира снова расхохоталась, правда, на этот раз почти сразу же успокоилась и, подмигнув Вожникову, тихо продолжила: – А и завянет – так не беда. Я же сказала, что вам помогу. Не за бесплатно, конечно.
– Вот это помощница! – всплеснул руками Егор. – Не за бесплатно, надо же. Ты всем за денежки помогаешь?
– А кому как, – нагло заявила девчонка. – Таким простофилям, как вы – только за денежки. Поучить-то вас хоть немножечко надо. Я правда помогу, не думайте. Неужто жалко двух, нет – трех – дирхемов?
– Я бы ей пять дирхемов дал, только б отстала, – глухо пробормотал Федор. – А, кня… господине, дадим? Прогоним?
– Нет, ну я не знаю! – Заира возмущенно скрестила на груди руки. – Им помочь предлагают, а они кобенятся!
В этот момент в зале показался владелец харчевни, коренастый, с благообразным, украшенным седой бородой, лицом и хитроватым взглядом. Звали трактирщика Анемподистом, и принес он кувшинчик вина, да заодно, нагнувшись, шепнул кое-что Егору.
Князь быстро встал и вышел во двор вслед за хозяином заведения.
– Ну? Что такое важное вы хотели сказать?
– Вы спрашивали вчера, можно ли попасть в замок, – пригладив бороду, тихо промолвил Анемподист. – Так вот – можно. Эта девушка, Заира, как раз из замка – служанка, ну и приторговывает там по мелочи. Вы ее не обижайте…
– Да уж, такую обидишь! – усмехнулся Егор. – Замучаешься обижать.
– Вы ее спросите про замок, может быть – и поможет. А уж там расторгуетесь, да! Слуг в замке хватает, нынче им к нам выходить не велят, а им и вино нужно, и зелень, и вкусные заедки всякие. Люди ведь, хоть и слуги, а людям иногда хочется себя хоть чем-нибудь побаловать.
– Это верно!
Вожников усмехнулся – тоже еще, философ! Однако про Заиру и замок запомнил, вернувшись в залу в совершенно другом настроении – рабочем и боевом.
– Ну, что, кареглазая, раз обещала помочь – помогай. Так и быть, насчет оплаты – сладим! Хочешь даже – вперед.
– Да уж ладно, – девчонка неожиданно смутилась. – Хотя… пару монет дайте!
Не говоря больше ни слова, князь высыпал в подставленную ладонь три серебряшки, тут же и исчезнувшие – куда их затолкала Заира, можно было только догадываться.
– Ну, пошли тогда, – Заира соскочила с лавки и ловко, как балерина, крутнулась на левой пятке. – Я вас на улице, у ворот, подожду.
Подождав, пока Федор запряжет в тележку ослика, Егор самолично распахнул ворота. Заира тут же нарисовалась рядом:
– Идите за мной.

В синем-синем небе сверкало солнышко, дул легкий ветерок, тянул прохладу с невидимого отсюда моря, и, может быть, именно поэтому в воздухе пахло горьковатой морской солью и йодом.
– Как в аптеке! – сказав так, Вожников имел в виду вовсе не запах, а непостижимо быстрый расклад всего товара – пучками, бечевочками – на тележке.
Все это проворно проделала Заира: выходит, и в самом деле, не только языком болтать умела, но и знала кое в чем толк.
– Ты – торгуй, цены я тебе сказала, – по-хозяйски взглянув на Федора, девушка перевела взгляд на князя. – А с тобой мы заберем все увядшее и высушим на солнце. А потом продадим в замке! Хорошо продадим, почти так же, как и свежее – сушить-то никому неохота, все норовят на готовенькое, а цены мы ломить не будем, ведь так?
– Как скажешь, – улыбнувшись, Егор легко вскинул мешок на плечо. – Ну? Куда нести-то?
– А вот, за мной шагай.
Выйдя за торговые ряды, они прошли лугом и по узкой тропинке спустились к реке, точнее говоря, к тому, что от этой реки нынче – знойным летом – осталось. Узенький ручеек чуть посветлее смешливых очей Заиры, а перед ним – небольшой косогор с мягкой зеленоватой травкой.
– Ставь мешок, – деловито распорядилась девчонка. – Выкладывай, а я уже разложу как следует. И будем тут сидеть, стеречь – а ты думал? Да не бойся, здесь все быстро сохнет.
– Мне б насчет замка узнать, – исполнив указанное, тихо сказал князь. – И желательно поподробнее.
Заира улыбнулась:
– Завтра все узнаешь. В замке. А уж мы туда попадем, клянусь Пророком!
«Ого! Она что же, мусульманка?» – удивленно подумал Вожников.
А по виду и поведению – вовек такого не скажешь.
– Что ты там шепчешь? – девушка вскинула голову.
– Говорю: о времена, о нравы, – честно признался Егор.
– А еще говорят: «Tempora mutantur, et nos mutamur in illis!»
– Что-что? – князь ушам своим не поверил.
– Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, – охотно и даже как-то язвительно пояснила Заира.
Вожников ахнул:
– Ты знаешь латынь, девочка?!
– А ты думал – я тупая, да? – выпрямившись и уперев руки в бока, девчонка взглянула на князя с неожиданным вызовом и злостью.
– Да ничего я такого не думал, с чего ты взяла?
– А с того! Вы, мужчины, почему-то всерьез считаете нас, женщин, куда глупее себя… потому что сами – дурни! Да-да, дурни, падкие на лесть, власть, богатство, на голое женское тело – что смотришь, ты не падок?
Егор не успел еще ничего ответить, как девушка выпростала из-под юбки тунику, задрала, показав плоский животик и небольшую, но весьма аппетитную грудь, при виде которой князь едва справился с вдруг охватившим его волнением. И отвернулся.
– Хм… не падок, – пожала плечами Заира. – Жаль.
Вздохнув, она уселась на траву рядом с Егором и, искоса взглянув на него, примирительно молвила:
– Ну, извини. Не хотела тебя обидеть, просто вырвалось. Когда я заговорила по-латыни, ты так посмотрел – будто это корова произнесла или даже камень. Что ж я – не человек, не могу латынь выучить… и кое-что еще?
– А ты очень… необычная девушка, Заира, – Егор посмотрел прямо в темно-шоколадные очи. – И очень красивая.
– Ой, – улыбнулась хохотушка. – Во ведь льстишь! Скажи правду.
– Скажу. В тот момент, когда ты… почти обнажилась, я так тебя хотел!
– Так в чем же дело? Ты мне тоже понравился, а я привыкла всегда брать то, чего хочу…
Их губы соприкоснулись, а в телах словно возник электрический ток, передавшийся и в глаза, и в волосы… нет, волосы не встали дыбом, просто показалось, что в них пробежали искры… спустились на спину… искры, да… мурашки по всей коже… шелковистой и нежной – руки Егора уже стаскивали с Заиры тунику… и юбку… Впрочем, эта девушка избавила его от одежды первой, видать, и вправду привыкла брать то, что хотела.
Ее тело оказалось упругим и гибким, а кожа – нежной, как бархат. А еще был тонкий стан, стройные бедра, тоненькие бугорки позвоночника, ямочки, и упругая грудь, пусть небольшая, но ее так приятно было накрыть ладонью, были колдовские шоколадные очи, сахарные уста и томный, заходящийся в приглушенный крик, шепот…
– Так как насчет замка? – одеваясь, наконец спросил Вожников. – Проведешь? Ты ж обещала.
– Обещала – проведу, – девчонка быстро натянула юбку и, глянув на своего любовника, неожиданно расхохоталась как ни в чем не бывало. – Ну и вид у тебя! Как у воробья – растрепанный.
– А ты, думаешь, лучше выглядишь? Вон, в волосах – укроп с сельдереем.
– Где? Ой!
Заира тряхнула шевелюрой и снова прыснула:
– Главное, что навоз к волосам не прилип, а укроп-то ладно, пахнет неплохо. Ты б вместо того, чтоб, как лошадь, ржать, собрал все свои травки в мешок – высохли уж.
Егор махнул рукой и сдержанно улыбнулся:
– Да кто тут ржет-то, как лошадь? Уж точно, не я.
Князь еще спросил про Керимбердея – мол, не видала ли девчонка царевича, так, случайно?
– Не, не видала, – быстро отозвалась хохотушка. – Кто нас, простых людей, к нему подпустит?
Тоже верно. С замком бы не обманула дева.

По поводу замка Заира обещала устроить все завтра, с утра, пока же, простившись, махнула рукой – мол, пора. Вела себя при этом так, будто у них с Егором ничего не было… впрочем, а что и было-то? Никаких отношений, просто быстрый и приятный для обоих секс. Да и какие могли быть отношения с этой в высшей степени несерьезной личностью? Даже Федор укоризненно качал головой:
– Ну и девка! Шустрая – жуть, да и палец покажи – полдня хохотать будет. Это кто ж такую замуж возьмет?
– Ну, не скажи, – думая о своем, негромко возразил Вожников. – Возьмет кто-нибудь, так-то девчонка она неплохая, добрая, да и в торговлишке смыслит получше нас с тобой.
– Это так, – кивнул Федя и призадумался. – Я вот что кумекаю, княже – как вот такой хохотунье в важном деле довериться? А ну как не сумеет она в замок тебя провести… да надо ль в замок-то?
– Надо, – уверенно сказал князь. – Там все тайны, там Керимбердей. Там познакомлюсь со многими, соображу, что потом да как. А Заира ничего толком про царевича не знает, я спрашивал.
Вожников вообще в последнее время очень много думал, поскольку не имел никакого конкретного плана. Ну, проникнуть в замок, ну, выяснить, в каком состоянии молодой чингизид – может, вообще при смерти? А потом… потом, быть может, открыться, показать свое истинное лицо… лицо не безродного скитальца во времени, но владетельного и могущественного князя. Назваться, предложить помощь супротив Темюр-хана и Едигея, а там пускай Керимбердей личность заозерского князя устанавливает, дело долгое – паспортов-то нет. Авантюра? Более чем. Но ничего иного Егор придумать не мог, правда, хоть в одном мог не волноваться – никакие предостерегающие видения к нему давно уже не приходили, а значит, можно было пытаться делать здесь все, что угодно. Вот только Федька…
– Слышь, Федор, ты завтра с этой корчмы съезжай.
– Как съезжай?
– А так! Вместе с тележкой. В другую харчевню переберись. Ежели вернусь, сыщу тебя, а ежели попадемся, так могут и за тобой прийти.
– Ага, – понятливо кивнул юноша. – Съеду.
Впрочем, ничего плохого видения пока не обещали, не появлялись просто, но это – в отношении самого Егора, насчет Федора все же могли быть варианты, поэтому лучше уж перестраховаться.
Ночью князь спал плохо, все снились какие-то дурацкие сны – то задержали на посту ГИБДД два лесовоза, то сосна на трактор упала, тракторист, слава Богу, выбрался, а вот техника… Считать все это видением? А черт его знает!
Едва Егор выпроводил через задние ворота Федора с осликом и тележкой, как в харчевне послышался веселый голос Заиры:
– Утречко доброе, дядя Касым. Как твои тараканы? Вчера тут тебе охальники хотели бороду поджечь, забавы ради, так я вмешалась, не дала.
– Спасибо тебе, добрая девушка!
Князь усмехнулся – ага, добрая!
– Ну, что? – весело поздоровавшись со всеми, девчонка подошла к Вожникову. – Готов?
– Всегда готов! – по-пионерски отозвался тот. – Прямо сейчас и пойдем?
– Прямо сейчас – чего ждать-то? Тем более, начальник утренней стражи – мой добрый знакомец.
Сейчас так сейчас, и в самом деле – чего ждать-то? Пожав плечами, Егор поднялся с лавки.
– Мешок-то прихвати, – оглянувшись, насмешливо бросила девушка. – Чем торговать будешь?
Князь хлопнул себя по лбу – ах, да, мешок. Так и пошли по пыльной улице: впереди – босоногая хохотушка Заира, за ней – Вожников с большим мешком на плечах. Забавная картинка, особенно если не знать, что мешок-то – с сушеными травами, легкий. Чего-то Заира не… Ага! Вот оглянулась, остановилась да зашлась в хохоте, согнувшись и зажав меж коленками ладони. Та еще поза, тоже забавная.
Князь улыбнулся:
– Ну, хватит уже хохотать. Чего смешного-то?
– Ты как Сизиф, – со смехом пояснила девушка. – Только у того камень был, а у тебя – мешок. Дай Бог, труд наш не напрасен будет.
Вожников закусил губу: она и античные мифы знает! Хотя а почему б и не знать, может, эта Заира – гречанка, греков здесь много живет.
Так, переговариваясь и смеясь, дошли до подвесного моста. Его ремонтировала целая артель плотников – соседей Егора по харчевне, – мимо которых девчонка без шутки, конечно же, не прошла:
– Эй, кто так топор держит?
– Поучи щи варить!
– А вы вообще угол неправильно измерили! Отвес-то хоть у вас есть, а?
– Шла бы ты, дева…
– Да криво же – я отсюда вижу! Скажи им, а?
Заира повернулась к Вожникову, однако тот подтверждать ее правоту не стал, поскольку никакой такой кривизны не заметил. Лишь раздраженно буркнул:
– Пошли уже, хватит к мужикам приставать!
– Так мы и идем… – Заира повела плечом и скривилась. – Мне, между прочим, по этому мостику все время ходить, вот я и беспокоюсь.
– Беспокойная ты наша.
Как и обещала девушка, никаких проблем со стражниками не возникло – «дядя Аграм, это тот самый торговец, ну, я тебе вчера говорила» – и путники, перейдя ров, вошли в распахнутые ворота, оказавшись во внутреннем дворе замка, который князь уже имел счастье лицезреть совсем недавно.
– Я тебя с поваренком сведу, может, он и весь мешок сразу купит, – поясняла на ходу Заира. – Ты обожди пока тут, вон у той лестницы…
Она кивнула на узкий каменный серпантин, поднимавшийся на крайнюю, опоясанную галереей башню… очень даже знакомую князю.
– А там, на башне, говорят, сад? – пошел ва-банк Егор. – Там сам царевич прогуливается? Вот бы взглянуть хоть одним глазком.
– И не вздумай! – предостерегающе вскинула руки Заира. – Да, царевич там гуляет… Но если тебя заметит стража – голову срубят, не успеешь и моргнуть! А не стража, так старая Наиза заметит обязательно – это служанка, она за садом ухаживает. Так что жди… я быстро. Если кто спросит, ты – плотник, понял?
– Угу.
По двору замка шныряли какие-то люди самого различного облика и социального положения: привезшие оброк семье Гизольфи крестьяне, слуги, воины, татарские стражи, те же плотники, деловито тащившие к воротам длинную увесистую башку. Вожникова никто ни о чем не спрашивал, да он и не лез никуда и не высовывался – скромненько укрылся в тени… потихоньку поднимаясь по лестнице. А вдруг и в самом деле повезет увидеть царевича? Хоть убедится, что тот уже оправился от ран. Что же касаемо стражей – так шестое чувство пока молчало. Заира что-то долго не возвращалась, и князь решил, что и перед девчонкой, если вдруг вот сейчас явится, можно будет оправдаться – мол, любопытство оказалось сильнее…
Рассуждая таким вот образом, Егор и сам не заметил, как уже достиг галереи, сквозь которую был хорошо виден сад, дорожки которого старательно посыпала белым песком какая-то согбенная служанка в черной глухой накидке.
Быстро прошмыгнув в узкий проем, молодой человек скрылся за розовым кустом – надо сказать, вовремя, поскольку в сад тут же набежали стражи… не очень много, с полдюжины татарских воинов, вооруженных саблями и палашами. Воины расположились на галерее, а в саду… в саду появился одетый в роскошный небесно-голубой чекмень мужчина лет тридцати пяти или чуть старше, среднего роста, с неприметным, обрамленным небольшой бородкой лицом и царственным взглядом.
«Царевич!» – ахнул в кустах Вожников.
Так вот он какой! И вроде ничего выглядит – от раны точно оправился: ишь, как розы нюхает! Эстет, мать твою за ногу.
На голове царевича сияла ослепительно-белая чалма, украшенная нитками жемчуга, поверх чекменя был накинут летний тоненький плащ из алого шелка. Вот царевич поравнялся со служанкой… Та поспешно сошла с дорожки, поклонилась… И вдруг, выхватив из-под накидки кинжал, ударила царевича в спину… рысью бросилась на галерею и прыгнула вниз!
С галереи к упавшему Керимбердею бросились воины, слуги… и двое точно таких же царевичей, в чекменях, чалмах и алых плащиках. Насколько мог судить князь, выглядели все трое одинаково… Да-да! Как близнецы-братья… почти! Так вот оно в чем дело-то! Значит, тот царевич, что приезжал с визитом в Кафу, тоже был фальшивый! Теперь понятно, почему Керимбердей живее всех живых.
Егор чуть приподнялся, соображая, как теперь отсюда выбраться… да так ничего и не сообразил, не успел – вычислив, стражники окружили его в один миг, целя из луков.
Эх, не достать никого кулаками… жаль! Однако ж кто ж такой ловкий сиганул с галереи? Интересно, поймали его? Или разбился? Ах, черт… Теперь как бы самому не пропасть! И, главное, чувство-то молчало, видений не было – может, потому что пил? Пил, да. Но не так и много, тем более – пиво-то.
– Ладно, ладно, парни, – подняв руки, примиряюще сказал Егор. – Сдаюсь. Я вообще-то случайно здесь и к этим делам, – он кивнул на раненого… или мертвого «Керимбердея», – ни при чем!
Князя быстро схватили, заломив руки за спину, и повели к лестнице, правда, не довели… вдруг все остановились, застыли, поклонились кому-то в пояс. Настоящий царевич?! Вожников поспешно повернул голову… и обмер. В окружении дюжих воинов с обнаженным саблями на плечах прямо к нему по посыпанной белым песком дорожке шла – нет, плыла – красивейшая молодая женщина, пери, в длинных ярко-зеленых одеждах, с золотой, усыпанной самоцветами диадемой. Женщина почему-то казалась князю знакомой, очень знакомой…
– Ну, что, попался? – И голос-то оказался знакомый… тем более – раздавшийся сразу смех!
Егор не верил ни глазам своим, ни ушам.
– Заира?!
– Вообще-то меня зовут Айгиль, – женщина зловеще прищурилась, ничуть не напоминая вчерашнюю пигалицу-хохотушку.
Вожников очумело моргнул:
– А ты… ты кто?
– Да так, прогуливалась тут случайно, – Айгиль-Заира фыркнула, и стоявшие вокруг воины с готовностью захохотали. – А ты все же на великого хана захотел посмотреть? Увидел? – Она повелительно кивнула воинам: – В темницу его. Того прыгуна поймали?
– Прыгунью, моя госпожа! – выпятил грудь воин в серебристой кольчуге с большим зерцалом. – Прямо в засаду и угодила. Все, как вы и предвидели!
– Прыгунья? – Айгиль забавно наморщила лоб. – Убийца что – женщина?
– Молодая девушка, моя госпожа.

Глава 9
Новое дело

Тучи стрел, повинуясь утробному звуку труб, унеслись в небо, чтобы тотчас обрушиться на врагов свистящим смертоносным роем. Предвидя это, воины подняли кверху круглые, с большим умбоном щиты, принявшие на себя удар града смерти. И снова полетели стрелы, а где-то позади дружно ахнули пушки.
В стане врагов вроде наступило замешательство – по крайней мере, стрелы больше не летели… Нет! Вот снова…
– Может быть, пора уже и ударить? – сидевший на вороном жеребце Горшеня оглянулся на ватажника Никиту по прозвищу Купи Веник.
Никого больше близко не было, вполне можно было и посоветоваться. Подаренный Темюр-ханом слуга Азат, правда, стоял рядом, удерживал поводья коня своего господина, но парень – татарчонок – вовсе не знал русского, иначе, конечно же, удивился бы – как это, владетельный князь советуется с простым ратником!
– Рано, княже, рано! – Обозревая поле битвы, Никита приложил к шелому закованную в латную рукавицу кисть. – Чай, у Едигея тоже тюфяки-пушки найдутся – всех наших положим. Нет! Темюра подождем, а там – вместе разом ударим.
– А Хряжский? – вскинул глаза «князь Егор». – Он-то, поди, подошел уже?
– Подошел бы – так знак дал. Прислал бы гонца, а потом мы и стяги б увидели. А есть стяги-то?
Горшеня тоже всмотрелся вдаль:
– Нет.
– Вот и я не вижу. Так что – ждем.
Двойник заозерского князя облегченно перевел дух: как хорошо, что было с кем посоветоваться! Никита Кривонос, хоть и простолюдин, а воин умелый, знающий, целые ватаги в походы водил. Он же, Горшеня, пусть и смел, и крови своей не пожалел бы, а все ж людьми командовать не умел – не воевода, чай. Тем более, воинов-то под его началом ныне собралось – неисчислимые тысячи! Заозерская дружина, ватажники, новгородцы, хлыновцы – все вступились в замятню ордынскую супротив главного русского ворога – Едигея. Особенно орясина-князь ликовал, ему давно с Едигеем за московский позор посчитаться хотелось, теперь вот, слава Господу, время пришло. Где вот только сам Хряжский?
– Эмир мог засадный полк выставить, – задумчиво промолвил Никита. – Хитрый, гад! Вот московские рати на него и напоролись – бьются сейчас.
– Чего ж гонцов не шлют?
– Забыли в запарке. Князь Иван и не то еще может забыть. Но вояка добрый, Едигееву засаду изгваздает – будьте-нате!

Молодому и еще неопытному в дворцовых интригах Темюр-хану не удалось организовать полноценный заговор – старый эмир, почувствовав неладное, прихватил все свои верные войска и попытался нанести упреждающий удар по столице. Оборонять ее не представлялось возможным ввиду полного отсутствия городских стен. Оставалось одно – выйти навстречу врагу и разгромить его наголову, чем и занялся Темюр-хан и его новые союзники – русские князья.
За «князя Егора» – Горшеню – думал старый ватажник Никита Купи Веник, за Темюра – его военачальник, а князь-орясина Иван Хряжский не думал вообще, нечем было – ему б только мечом помахать, сыскался бы повод!
Снова полетели стрелы, а следом за ними – и ядра, и брошенные баллистами-катапультами камни да бревна, большей частью не причинявшие особенного вреда – видно же, когда такая оглоблина с неба падает! Иное дело – пушечное ядро, от того уж не увернешься.
Эмир Едигей тянул время, надеясь непонятно на что, а скорее всего, просто опасался быть втянутым в затяжную схватку… или уже втянулся – иначе б с чего ему стоять?
– Всадник, господин! – увидев что-то на горизонте, поспешно доложил Азат.
Парень говорил по-татарски, и Горшеня понимал его со слова на слово, ну а Никита Кривонос знал татарский, как родной – научился в походах на Жукотин и прочие ордынские города, изведавшие свой позор и русскую славу.
– Где всадник?
– Да вон, видите – пыль?
Старый ватажник, как и княжий двойник, ничего такого не наблюдали, однако Азату доверяли вполне – парень уже не раз демонстрировал им свою зоркость и преданность. А потому и сейчас поверили, заулыбались:
– Гонец! Кому еще и быть-то? Интересно только, от кого – от Темюра или от Хряжского?
Гонец оказался от хана, на взмыленном коне, уставший, до того торопился – даже тюрбан на скаку потерял, шлем-то висел у седла, рядом с саадаком.
– Я – сотник Айдар, посланник великого Темюр-хана, – спешившись, гонец церемонно поклонился, в бритой наголо макушке его отразилось солнце.
Азат, узнав посланца, попятился и закусил губу – впрочем, на юного слугу сейчас не обращали внимания. Все – и стоявшие чуть поодаль, у шатра и стяга, воины, и запасные гонцы, и барабанщики с трубачами – во все глаза рассматривали ханского вестника и силились хоть что-то услышать.
– Мой хан встал с войском напротив реки – мы можем ударить совместно. Там же рядом князь Хряжский.
– Ударим! – покосившись на ватажника, Горшеня решительно махнул рукой. – Велю всем быть готовыми.
– Мы дадим вам знак – три раз протрубим в трубы, – нукер приложил руку к сердцу и вскочил в седло. – Ваша – середина, наши – края. И да поможет нам Аллах Всемогущий и Всемилостивейший!
– Аминь, – уже вслед ему произнес «князь Егор» и перекрестился, искоса посмотрев на Никиту Купи Веник.
– Ты все правильно решил, – одобрительно кивнул тот. – Пойду, передам гонцам приказ – всем быть готовыми к наступлению. Теперь уж что, – ватажник развел руками. – Теперь уж ждем трубы. И удачи.
Русские ратники – новгородцы, хлыновцы, заозерцы – собирались в ряды и колонны, большая же часть выстраивалась в каре на манер генуэзской пехоты. Щетинились пиками и мечами, раздували красные огоньки фитилей, на телегах угрожающе блестели пушки. Горшеня с удовольствием оглядел ратников – могучее, хорошо вооруженное войско. Закованные в железо латники в глухих, с забралами-личинами шлемах. Разящая сталь мечей, копья, луки и самострелы, пушки, гаковницы и ручницы! Мало врагу не покажется, сильным будет удар!
Вышло из-за облака солнце, освещая реющие разноцветные стяги, не столько для гордости, сколько для управления. Сверкали орудия и доспехи, в ожидании боя нетерпеливо перебирали копытами кони.
А новгородцы, кочевряжась, кричали уже:
– А ну, кто на Бога и Великий Новгород?!
И вот, наконец, где-то слева, за излучиной, три раза истошно протрубили трубы.
– Пора, княже! – взметнулся в седло Никита Купи Веник.
Горшеня тронул поводья, искоса глядя, как Азат бежит к своему коньку. Уж конечно же, поскачет следом. Верный слуга – хороший подарок!
Выехал вперед князь, сомкнулась вокруг него дружина – ни один враг не прорвется, разве что шальная стрела… или, скорее, ядро – на войне всякое бывает. Случается, и полководцы гибнут, и князья, и ханы.
Воины на миг замерли, в ожидании уставившись на своего князя. И тот махнул шестопером:
– Вперед! Постоим за правое дело!
Первой пошла тяжелая конница, за ней – по флангам – легкая, стрелки, посередине потянулись пехотные каре, за ними – шеренги с копьями. Повинуясь ударам боевых барабанов, воины шли нога в ногу, четко печатая шаг!
Рявкнули пушки, пробивая в рядах врагов бреши. Полетели стрелы.
– У-а-а-у-у-у!!! – истошно крича, рать ринулась в атаку.
Оба войска столкнулись с треском ломаемых копий, лязгом мечей и кровью. Началась сеча, и уже никто толком не слышал ни барабанов, ни труб, не видел сигнальных стягов – глаза в глаза! Лицо в лицо! С остервенением. Скрипя зубами.
– Алла-и-и-и-и!
– Кто на Бога и Великий Новгород?
Снова – уже совсем рядом – завыли знакомые трубы: слева теснило врага войско Темюра, справа же реяли темно-красные московские стяги.
Улучив момент, Горшеня обернулся к Никите:
– Они могут уйти на судах. Не все, но – могут. Нехорошо выйдет, коли уйдут – вроде как и зря бились.
Ватажник ничего не сказал, лишь хмыкнул, а откуда-то сзади выскочил младший дружинник:
– Гонец к тебе, княже.
– Веди!
Небольшого роста, еще безусый, с копной соломенно-светлых волос, гонец в нетерпении размазывал по щеке кровь:
– Помоги, княже! Мы там с отрядцем стоим, у переправы. Нехристи наседают – не удержим, прорвутся, уйдут. Говорят, сам эмир там!
– Конечно, поможем! – встрепенулся лжекнязь. – Сейчас пошлю дружинников. Эй, кто тут? Вестника ко мне!
Никита Кривонос с какой-то неожиданной жалостью посмотрел на юного гонца:
– Тебе, паря, сколь лет-то?
– Шестнадцатый.
Ватажник покачал головой и сказал, подъехав к двойнику поближе:
– Пусть пока скачет к своим, князь.
– Да, но… Пусть. Скачи, воин!
Приложив руку к сердцу, юноша метнулся к коню.
– Кого пошлем на помощь? – азартно потер руки Горшеня.
– Никого, – оглянувшись, тихо произнес ватажник.
Лжекнязь вскинул глаза:
– Как – никого? Но их же…
– Да, перебьют, – сурово кивнул Никита, исподлобья глядя на двойника, и понизил голос: – Пусть Едигей уйдет. Мы должны оставить Орде занозу! Пусть дерутся нескончаемо. Именно так поступил бы князь Егор!
– Ну… – Горшеня не знал, что и сказать.
Ясно, что ватажник предлагал подлость, но… подлость очень выгодную всем русским землям! А значит, именно так и нужно было сделать.
– Да, еще, – сказал ватажник. – Пошли своего слугу – пусть догонит гонца и убьет.
– Убьет?!
– Не нужно, чтоб потом ходили слухи. Кто-то ведь из той рати спасется, выживет и будет потом говорить – мол, гонец обещал помощь… А так – нет никакого гонца и не было. Дружинники ведь не знают, откуда тот парень, а мы молчать будем.
Пыльное солнце уже повернуло на вечер, и разгромленные тумены Едигея сдались – те, кто еще оставался жив. Их милостиво простили – хорошие воины нужны всем, в том числе и Темюру. Тем более, сам Едигей бежал, позорно бросив войско. Бежал с верным отрядом, с ходу перебив русский караул у переправы. Зевнули русские, не прислали вовремя подмогу.
Сидя на белом коне, новый ордынский властитель выслушал подъехавшего заозерского князя и едва скрыл недовольство:
– Что ж, бывает… Мы победили, но ядовитая змея уползла… Иншалла! На все воля Аллаха.

Вот это Заира! Ну надо же – так ловко провести всех, и его, князя, и Федора! Ладно Федор, а он-то, Вожников Егор, КМС по боксу (пусть и в прошлом, по юношам), владелец пилорам, лесовозов, тракторов и всего такого прочего – его-то как смогла обмануть эта хитрая средневековая девка? Замутила глаза – «пигалица», «хохотушка», «простушка», именно этим и взяла – ну, кто б мог ее хоть в чем-то подозревать? Этакую-то несерьезную личность. Хотя, если б Егор оказался чуть более внимательным, может, и разглядел бы все несуразицы – и наигранный смех (ну, не по любому же поводу ржать, словно лошадь?), и слишком уж безрассудную смелость (явиться одной в харчевню да издеваться над мужиками далеко не каждая девушка могла себе позволить!), и ту же латынь – Заира-Айгиль показала на миг свое истинное лицо, так, правда, слегка завесу приоткрыла и тут же соврала что-то, и князь не обратил внимания, а ведь должен был обратить! Да и объявилась она в корчме как нельзя вовремя: едва Вожников приехал, как сразу же представилась возможность попасть в замок. Не чудо ли? Не чудо – умелая, хорошо организованная провокация! И, конечно, главный тут – царевич Керимбердей, он-то и настропалил свою юную супругу, да еще окружил себя двойниками на случай возможного покушения – хитер! Как и сам Егор – у него же тоже имелся двойник… как-то он там нынче в Сарае действует? Мобильников нет, не позвонишь, не спросишь, и все известия идут долго – с паломниками, с купцами.
Ну, девка! Посмотрел на царевича, «разобрался», сиди себе здесь, ожидай пыток да смерти. А все потому, что слишком самонадеян – мол, если что, возникнет, вне всяких сомнений, предупреждающее видение… А вот не возникло! Может, и потому, что часто пил – пиво с утра, вино – так жарко же, организм жидкости просит! А хмельное, между прочим, на способность предвидеть действует весьма угнетающе, это Егор и раньше замечал. Трезвость – норма жизни, вот как здесь нужно было себя вести, так нет же, расслабился, и, главное, Заира эта, Айгиль, не вызывала совершеннейше никаких подозрений.
Ха! А на царевича-то, выходит, покушалась женщина! Вожников что-то такое расслышал: как там доложил стражник? Прыгунья! Ловкая какая, однако… и безрассудно смелая. Или, скорей, обреченная… хотя нет, самоубийством тут вроде не пахло – после нападения на «царевича» «прыгунья» попыталась сбежать, не зная того, что внизу ее уже ожидает засада. Вот тоже еще, ниндзя! Ну и девки пошли.
Ладно, что теперь бить себя ушами по щекам, после проигранного раунда кулаками не машут. Будет еще другой раунд, а из проигранного надобно извлечь уроки.
Громыхнув сковавшей руки цепью, князь поднялся на ноги с кучи прелой соломы и внимательно осмотрел узилище. Судя по солнечному свету, проникавшему в узенькую щель окна под потолком, он все же находился не в самом нижнем подвале главной башни – донжона, а чуть повыше, так сказать – на первом этаже. Сия темница явно предназначалась для лиц привилегированных, и это, наверное, был хороший знак. Впрочем, может быть, Заира-Айгиль все же не держала на узника особенного зла, вот и распорядилась… Нет! Не она здесь распоряжается – царевич, вот с ним бы и поговорить, предложить все то, что хотел – союз против Едигея и Темюр-хана. Пойдет на такое Керимбердей? Охотно! Только вот как убедить его, что Егор – владетельный князь, а не простой десятник? В принципе, убедить-то просто – под строгой охраной добраться до Сарая, к ватажникам, к войску – а там все станет ясно, там-то сопровождающие увидят все своими глазами – о чем и доложат! Лишь бы царевич на это пошел… Пойдет! Союзники ему сейчас нужны очень, не зря ж крутит шашни с генуэзцами.
А вдруг Керимбердей не поверит, решит не рисковать? Да еще, не дай Бог, узнает про любовную связь узника с собственной женой! Пусть даже их у него много, жен, все равно – обидно. Хотя жена-оторва – это проблема мужа, однако царевич – владыка восточный, разбираться не станет, кто к кому первым пристал. Айгиль тоже, конечно, огребет на пряники, но… Может, хан ее и простит, все-таки ради дела старалась. Если узнает. А откуда он может узнать? Уж точно, не от Вожникова, да и «хохотушка» вряд ли этим похвастает. Так может, подставить ее, рассказать, да поглядеть, что из всего этого выйдет? А ничего хорошего не выйдет, точно. Тем более, кто поверит безродному торговцу зеленью? Ясно, никто.
Снова погремев цепью, князь походил по узилищу, размерами… три с половиной метра на шесть, примерно в треть башни. Одна стена, где окно – полукругом, другая… за другой, наверное, еще одна подобная камера… и внизу. Нет, внизу – выгребная яма, вон и запах, и – в углу – в полу дыра. Все правильно, чтоб лишний раз не беспокоить стражу. Дыра небольшая – не пролезешь, как оконце. Дверь узкая, дубовая, обитая толстыми железными полосами и на вид весьма крепкая – не вышибешь с ноги! Да и открывается… все правильно – внутрь.
Господи! Вожников вдруг хлопнул себя по лбу – хорошо хоть с Федором остерегся, иначе схватили бы и его! Парень не дурак: не дождавшись возвращения князя, вмиг сообразит, что к чему, начнет действовать – в первую очередь подключит Гизольфи, а уж тот, верно, похлопочет за своего не в меру любопытного друга.
Да, не все так уж безнадежно, как кажется: и с царевичем, скорее всего, удастся все-таки встретиться, поговорить, и юный аристократ Марко Гизольфи подключит все свои связи…
В конце концов, он, князь, именно этого и хотел – встречи с царевичем Керимбердеем, именно ради этого сюда и прибыл!
Чу! Вожникову вдруг показалось, что он слышит песню. Голос грустный, девичий и какой-то приглушенный. Пела снаружи какая-нибудь служанка? Молодой человек подошел к оконцу и прислушался: нет, не отсюда голос… Словно где-то за противоположной стеной пели!
Подойдя, Егор приложил ухо – слышно было неплохо! За стеной – в такой же камере? – пела узница. Ну да, кто же еще-то? Потому и песня-то – грустная. Князь прислушался: пели не по-татарски и не по-русски, а на каком-то незнакомом языке, скорее всего – восточном, да и мелодия была соответствующая – тягучая, заунывная, но, в общем, где-то даже приятная. И голос – нежный, чуть с хрипотцой.
Вожников даже начал подпевать – мычал мотив, какие тут, в узилище, еще развлечения-то? А потом, когда певунья умолкла, громко вымолвил по-татарски:
– Хорошо вы поете! Душевно так.
Ответом была тишина.
– Нет, правда – хорошо! Еще что-нибудь спеть можете? Я б с удовольствием послушал, только хотелось бы что-нибудь такое, повеселее… типа «Белой верблюдицы», есть такая певица в Новом Сарае по имени Ай-Лили…
– Я знаю Ай-Лили, – неожиданно отозвались из-за стенки.
Странно, но звук шел откуда-то сверху, молодой человек заметил это только сейчас и, любопытствуя, вытянул руку. Ну да, полкирпича, видать, вывалилось когда-то – вот вам и акустика.
– Знаю, но «Белую верблюдицу» петь не буду – это не очень хорошая песня.
Егор про себя ахнул: надо же, не очень хорошая! Ну и моралистка там, за стеной.
– Зато веселая!
– Вам есть с чего веселиться?
– Просто не хотелось бы слишком уж загрустить.
– Не дадут, – женщина за стеной засмеялась негромко и грустно. – Не знаю, как вас, а меня совсем скоро отдадут палачу на пытки и казнь. Нет, я не боюсь, но… чего ж в этом веселого?
– Веселого ничего, – согласился Вожников. – А вы кто?
– А вы? – чуть помолчав, поинтересовалась невидимая собеседница.
– Я – будете смеяться – князь! – Егор хохотнул, впрочем, тоже не особенно весело.
Сказал так специально, мало ли, там, за стенкой – соглядатай, шпион, тогда донесет царевичу, пусть донесет!
– Зовут меня Егор, по-местному – Джегоро…
– Джегоро! – воскликнули за стеной. – То-то я смотрю – голос какой-то знакомый.
– Вы не можете на меня смотреть, можете лишь слышать! Так говорите – знаете меня?
– Видала… И, думаю, не стоит нам об этом говорить.
– Почему ж не поговорить?! – громко воскликнул князь. – Нас ведь все равно казнят, так что терять-то? Думаю, царевич Керимбердей не будет церемониться со своими врагами.
– Царевич? – с язвительным смехом переспросила узница. – Да нет никакого царевича, есть царевна – Айгиль. Вот так, синьор Джегоро.
«Синьор Джегоро»! Так могла сказать лишь какая-то знакомая из Кафы. Ясно, не Лючия, ее-то голосок князь определил бы сразу… Кто же тогда? Ах ты ж! Ну, конечно же… Как же он раньше-то не сообразил – а давно б надо было! О, женщины… Поистине, вы превзошли хитростью и коварством мужчин.
– Кстати, забыл поздороваться, извините… Даная.
– Не понимаю, почему вы назвали меня этим именем, – чуть помешкав, сказали за стеной.
– Хотите, все про вас расскажу?
Ответом было безмолвие.
– Что ж, – пожал плечами Егор. – Молчание – знак согласия. Так вот, слушайте. Вы готовились к этому долго, знали, что Керимбердей обязательно приедет в Кафу, туда и пробирались, хитро, под видом невольницы, рабыни. И тут еще случай свел вас с капитаном Аретузи – уж конечно, такую возможность вы не упустили, быстренько ему продались – старый кондотьер купил вас, взял к себе в дом. Вам только того и надо было. Вы умная, если б не вышло с капитаном, придумали б что-нибудь еще.
Молодой человек помолчал и, не дождавшись ответа, продолжил с вдохновением, достойным самого Хайама:
– Так вот, насчет лжецаревича. Вы все хитро продумали: и что собравшейся в цитадели толпе будет вовсе не до вас, и арбалет заранее припасли… интересно только, на какие деньги вы его купили. Вещица-то не дешевая, тем более – его потом все равно пришлось бросить, в корзину не помещался, а вы ведь, сделав свое дело, обратно по веревке спускаться не стали – понимали, стражники ищут стрелка. Просто прошли по лестнице да смешались с толпой – заботливая служанка принесла своему хозяину ужин. Ну, а там и я с вами встретился, проводил. Небось смеялись тогда надо мной – дурачок, мол. А о замке во всех подробностях вы узнали от Марко, не зря же с ним переспали. И опять все продумали хитро и смело – только не знали о двойниках! И не предвидели, что вас в крепости ждали. Вот так все и было, да? Впрочем, можете не отвечать. Что я думаю – я сказал. Все, о чем догадался.
Минуты две стояла глубокая тишина, а потом послышался тихий голос:
– Я знала, что Айгиль – хитрая. Но не думала, что еще и умная. Девочка быстро повзрослела.
И снова – уже чуть меньше, на полминуты – тишина. И снова голос:
– Думаю, я могу теперь кое-что и сказать – все равно погибать, ведь Айгиль меня хорошо знает. Я выросла в Ургенче, мой отец был знатный воин, а мать – валашская рабыня. Она умерла очень рано, и меня воспитывал отец. А после его гибели я попала в дом к царевичу Керимбердею. Сначала – воспитанницей, как же, отец ведь был его верным нукером, из-за царевича и погиб. А вскоре и оглянуться не успела, как стала наложницей – Керимбердей взял меня силой, а потом, видимо, устыдившись, подарил при случае Едигею. А уж там… Если б не Булат-хан – он единственный смилостивился, когда я попросила у него убежища, – Едигей велел бы меня казнить, обвинив в краже чалмы с рубинами. А украла-то не я, а его старая ханша! Я видела, я знала – да кто б мне поверил? Кто она и кто я? Великая ханша и презираемая всеми наложница, подстилка, которая никогда не сможет родить – еще Керимбердей отдал меня китайскому лекарю…
– Понимаю, почему ты так ненавидела царевича, – воспользовавшись паузой, с сочувствием произнес молодой человек.
– И настал день, когда Булат-хан попросил ответной услуги… Впрочем, не попросил – приказал, он никогда никого не просил, только приказывал.
– Булат приказал убить Керимбердея… вам? – спросил Вожников и тут же предложил перейти на «ты». – Мы ж все-таки давно знакомы… с тобой, пусть даже и шапочно.
– Как?
– Это такое русское слово – означает, что не накоротке.
– Да, не накоротке, – Даная неожиданно рассмеялась. – А жаль!
– А с Марко ты… для того, чтоб узнать про замок, да?
Девчонка за стеной хмыкнула:
– Наверное, да. Но он мне еще и просто понравился – очень милый и привлекательный молодой человек!
– Кто бы спорил.
– А про замок я больше узнала от слуги друга Марко – Луиджи. Такой забавный парень… не Луиджи – слуга. Он вообще не был никогда с женщиной, со мной – в первый раз… И в последний. Жаль, но пришлось его убить, чтоб не наболтал лишнего.
– И нравится тебе… убивать? – помолчав, тихо поинтересовался Егор и, не дождавшись ответа, продолжил: – Я понимаю, что сказал глупость, но… Если надо убить – убей, но иногда же можно обойтись и без этого. Тот мальчик, слуга, что он тебе сделал? Мог разболтать… и что? Ты просто привыкла убивать, Дана, это для тебя просто. Зачем что-то придумывать, хитрить, когда можно – чик, и готово, так?
Эти слова Вожников произнес с горечью, но тут же поправился:
– Пойми, я тебя не осуждаю. Просто думаю, кто следующий? Едигей?
– Этого нужно убить! – твердо заявила Даная. – Обязательно нужно, и я сделала бы для этого все. Правда, похоже, что здесь мой путь и закончится.
– Как, верно, и мой, – шепотом сказал князь.
И вдруг встрепенулся:
– А ты хоть что-то слышала про другого царевича – Яндыза?
– Яндыза? – удивленно переспросила девушка. – Давно его не видала, еще с той охоты… Я знала его старую няньку… Ах, несчастная. В ярости Булат-хан приказал отрезать ей голову. Вот кому б отомстить Булату – так это Яндызу. Однако Всевышний распорядился иначе.
– Так ты говоришь, никакого царевича Керимбердея нет, а есть царевна Айгиль?
– Да. Несколько месяцев назад я достала его ядовитой стрелой по приказу Булата. А потом узнала, что он, оказывается, жив – а такого быть не могло! Я же не дура, и очень неплохо владею оружием – спасибо воинам отца, научили еще в детстве, а с кем мне еще было играть? Я прекрасно все видела из засады – моя стрела застряла в шее царевича! Пропитанная ядом стрела! Керимбердей должен, должен был умереть – никто б, поверь, не заплакал. А он не умер. И, когда дошли слухи, я никак не могла понять, в чем же дело. Потому вернулась в Кафу, использовав удобный случай. И снова стреляла – теперь уже из арбалета. Я четко видела – стрела угодила в сердце, никаких доспехов на царевиче не было, разве что кольчуга… так кольчугу арбалетная стрела пробила бы! Ан нет – снова жив! Тогда я пробралась сюда, в замок… ударила ножом, чтоб наверняка… И тут поняла! Нет никакого царевича – я убила его еще тогда, в первый раз. Есть двойники, и есть… царевна Айгиль, пожелавшая стать великой ханшей. Она и есть царевич Керимбердей, она правит от его имени, отсюда все эти тайны… Думаю, она посадит на трон кого-то из двойников. Дурочка! Тот, кто сидит на троне, вовсе не склонен поддаваться чужому влиянию: рано или поздно Айгиль обязательно убьют, несмотря на всю ее хитрость.
Выслушав собеседницу, Егор задумался – определенная логика в словах Данаи имелась. Может, и в самом деле эта девчонка права? Нет никакого царевича, есть лишь куклы-двойники, и есть амбициозная царевна Айгиль – королева кукол, решившая стать тайным правителем Орды!
– А куда делся весь гарем Керимбердея?
– Ты еще спрашиваешь? Догадайся сам.
Вожников покусал губу – догадаться-то было несложно. Бедняга Яндыз – и тебя, верно, ждет та же участь… если уже…
– Так про Яндыза ты… совсем ничего?
– Нет.
– Жаль, будем искать.
Вожников зябко потер руки и оглянулся, услышав лязг дверного засова.

Неслышно вошедший в двери слуга ступил на мягкий ковер и низко поклонился:
– К вам посетитель, синьор Марко.
Сидевший за конторским столом в высоком резном кресле юный аристократ недовольно поднял глаза:
– И кого принесло в такую рань? Неужто Луиджи или Фабио? Это я, по настоятельной просьбе дядюшки, вынужден подниматься ни свет ни заря и вести деловые расчеты, словно какой-нибудь купец, а им-то чего? Спали б себе и спали.
– Это… я бы сказал, простолюдин, синьор Марко, – несмело пояснил слуга.
Аристократ с возмущением вскинул брови:
– Простолюдин?! Так гоните его!
– Мы так и хотели, но… его не выгнать, мой господин.
– Что значит – не выгнать? – удивленно переспросил юноша. – В доме что, мало слуг?
– Он вооружен и говорит, что перебьет здесь всех!
– Каков наглец! Л-ладно! – вскочив с кресла, юный Гизольфи схватил со стены палаш. – Раз уж вы там сами не справились, трусы…
– Он говорит, что вас знает…
– Меня многие знают!
Выскочив из кабинета с обнаженным палашом в руке, юноша бегом спустился по лестнице в просторный вестибюль палаццо, украшенный мраморными античными статуями и развешенным по стенам оружием.
– А ну-ка, кто тут заявился?
Марко закричал, но тут же осекся, увидев, как какой-то молодой человек в скромной одежде простолюдина, ловка орудуя сорванной со стены алебардой, загнал всех слуг в угол – причем все слуги были вооружены!
– Ну, давай, давай, лысый! – размахивая алебардой, азартно закричал парень. – Подходи, налетай! А ты чего встал, рыбина пучеглазая? Давай и ты!
Оба слуги – парни не слабые, с виду выглядевшие куда сильнее ворвавшегося в дом наглеца – замахнулись дубинками… кои нахал с недюжинным проворством выбил у них из рук одну за другой!
– А может, теперь и со мной сразишься?! – молодой Гизольфи, воспылав гневом, пошел на незваного гостя.
Тот обернулся… и, широко улыбаясь, отсалютовал алебардой:
– Мое почтение, любезнейший синьор Марко!
– Феодоро? – узнав, юноша опустил палаш. – Ну и шустрые же слуги у синьора Джегоро! Что ты тут делаешь?
– Жду от вас помощи, синьор Марко. Мой господин в большой беде.

Четверо вооруженных саблями и бердышами стражей – ого, какой почет! – повели князя в кузницу, расположенную тут же, в пристройке. Дюжий молотобоец двумя ловкими ударами освободил узника от цепей, что последний счел очень даже неплохим знаком. Ну-ка, ну-ка! Интересно, что дальше будет?
– Веди себя спокойно, пес, – повернувшись, разочаровал Вожникова угрюмый амбал стражник. – С тобой сейчас просто хотят поговорить, без всяких пыток. Но если ты по дурости своей вдруг попытаешься бежать – нам приказано убить тебя без всякой жалости и промедления.
– Узнаю нежную и любезнейшую царевну, – растирая запястья, ухмыльнулся Егор. – Что ж, ведите меня. Обещаю по возможности вести себя прилично.
– Пош-шел! – стоявший позади страж грубо подогнал узника древком бердыша.
В сопровождении конвоя князь поднялся по винтовой лестнице на третий этаж донжона, оказавшись в круглой, устланной коврами зале с узкими, распахнутыми настежь окнами и синими бархатными портьерами на стенах. Посреди комнаты располагался низенький, но довольно приличный по площади стол, на котором стояло большое серебряное блюдо с орехами, солеными оливками и сыром, а также два золотых кубка и высокий, с узким горлом, кувшин.
Четверо стражей остались снаружи, двое – силой усадив Вожникова в низкое креслице – встали позади, положив на могучие плечи бердыши.
– Сиди и жди, пес!
– В слове «пес», между прочим, ничего обидного нет, – обернувшись, наставительно заметил Егор. – Собака – друг человека. Я пока вина попью? Очень, знаете ли, пить хочется.
Не дождавшись ответа, он встал, потянувшись к кувшину…
Откинув бердыши, стражи бросились на него разом… Но молодой человек этого и ждал – живенько развернулся, и… оп!
Хук слева – одному! Прямой – джеб – в переносицу – другому. А что они обзываются-то? Получивший удар в переносицу поплыл сразу, а вот его более увесистому сотоварищу потребовался еще один удар, что Вожников с большим удовольствием и проделал – снизу! – апперкот в челюсть.
Слава Богу, хоть ковер на полу был – не грохотали, когда падали.
Князь оттащил обмякшие тела за портьеру и переставил свое креслице поближе к другому – высокому, что стояло с другой стороны стола и явно предназначалось для кого-то, облеченного немалой властью. Уселся, вытянув под столом ноги, и, плеснув из кувшина в бокал, блаженно прищурился.
– Надеюсь, ты не убил мох слуг?
Егор улыбнулся – он того и ждал: знакомый язвительный голос.
– Не, не убил – шевелятся. – Вскочив с креслица, молодой человек поспешно поклонился и кивнул на стол. – Я так понимаю – посидим?
– Да ты слуг-то – за что? – Заира-Айгиль покусала губы.
Ой, до чего ж она была хороша! Длинный ослепительно-белый чекмень в талию, туфли алого сафьяна, золотое шитье, в волосах жемчужные нити, в которых играло шаловливо заглянувшее в окно солнце.
Набрав в рот вина, Вожников подошел к поверженным стражам, уже постанывавшим, шевелившимся, фыркнул вином на обоих, похлестал по щекам:
– Ну, поднимайтесь, парни! Нокдаун, да… но по очкам – моя победа полная!
Придя в себя, стражники потянулись к саблям.
– Прочь пошли! – немедленно цыкнула на них повелительница. – Убирайтесь живо, чтоб я вас здесь больше не видела.
Незадачливые охранники, пятясь, с поклонами, удалились, забыв даже окатить грозными взглядами насмешливо прищурившегося Егора. Видать, та еще была штучка эта Айгиль – боялись.
– Они обзывались, – совсем как пятиклассник, пояснил молодой человек. – И вообще, вели себя грубо, псом называли, даже, можно сказать, грубой нецензурной бранью ругались… почти.
– Садись, – усевшись сама, Айгиль кивнула на креслице. – И знай – тебе оказана великая честь. Поверь, не с каждым зеленщиком я здесь беседы веду. Впрочем, ты не зеленщик…
– Так я налью? – Получив благосклонный кивок, Вожников потянулся к кувшину. – Прошу вас, леди. Так как же вас теперь называть?
Девушка усмехнулась:
– Можно по-простому – великая госпожа.
– И вы меня запросто называть можете – сиятельный князь!
– Я серьезно, я и в самом деле – царевна! – поджав губки, обиженно сказала Айгиль.
Узник развел руками:
– И я более чем серьезен. Разрешите представиться: владетельный князь заозерский, почти новгородский, хлыновский, и прочая, и прочая, и прочая. Что, не веришь? Ой, извини, что на «ты», просто привык…
– Ничего, – царевна скривила губы. – Продолжай, продолжай.
– У меня, между прочим, рать – больше десяти тысяч, и это не считая ватажников и новгородцев! – похвастался Вожников. – Около сотни боевых ладей… полтыщи коров машут хвостами, если считать каждую корову в отдельности.
– При чем тут коровы?
– Да это я так, шучу.
Айгиль прищурилась:
– Любишь ты шутить.
– А ты? – Подняв бокал, князь пристально посмотрел на юную ханшу: – Хочу за твое здоровье выпить… и за сбытие всех твоих мечт! Или сбывание мечтов.
– Что тебе знать о моих мечтах, зеленщик? – насмешливо фыркнув, царевна подняла бокал и, встретившись взглядом с князем, осушила медленными глотками.
– Я много чего о тебе знаю, великая госпожа, – выпив, Егор поставил бокал на стол. – Не с самого детства конечно, но… Сказать?
– Попробуй.
– Кстати, я уже подобным рассказчиком потренировался. Впрочем, это неважно… Итак! Тебя выдали замуж рано, возможно даже – взяли силком.
Увидев, как шоколадные очи царевны сверкнули нешуточным гневом, Вожников понял, что угадал, и с воодушевлением продолжил:
– Царевич Керимбердей оказался последней сволочью, а уж его завистливые дурищи-жены… Их потом не жалко было… того, правда?
– Не твое дело!!! Мхх! – воскликнув со злобой, Айгиль, однако быстро с собой справилась, прищурилась, скривила нехорошо губы. – Складно болтаешь. Ну, давай дальше. От нечего делать послушаю.
– Ну вот, – Вожников обворожительно улыбнулся. – И ты, такая красивая, юная, умная – гораздо умней тупого интригана Керимбердея и его алчных везирей – вынуждена была терпеть многое. Терпела бы, может, и дальше – все-таки супруга великого хана, пусть и не главная… Да тут вдруг представился случай – хана-то, муженька твоего, убили! И вот он, шанс! Не знаю, как ты там все устроила с двойниками – похоже, женщины на такие дела умны, да и двойников-то особых не надо – кто там из простых этого Керимбердея на лицо помнил. Кто помнил… те уж далече… включая старших жен… Ладно, не дуйся, я ведь обидеть-то тебя не хочу – просто рассказываю все как есть. И пока, вижу по глазам, не ошибся. Ну, не сверли меня взглядом, не надо! Я ведь знаю, чего ты хочешь, и могу тебе кое в чем помочь. А хочешь ты – власти! Именно для этого ведешь переговоры с Кафой, хочешь попросить войско – своего-то для дальнего похода мало, Едигей и Темюр-хан его живо разнесут в пыль. Не так?
– Не все так. – Айгиль наконец-то взглянула на собеседника без насмешки и злобы, но все же еще нехорошо, словно не знала, доверять ему или нет.
– А что не так? – наливая вино, быстро спросил Вожников.
– Темюр-хан поднял в Сарае мятеж, ему помогли русские, – взяв бокал, холодно пояснила царевна. – Эмир Едигей бежал в Хорезм, о том принесли весть мои верные люди.
– Ого! – Егор даже присвистнул. – Вот это новость. Русские, говоришь, помогли? Что ж… решили правильно. Ну, что же, так ведь теперь дело за малым – идти на Сарай да брать трон! С Темюром, правда, и теперь не так уж и легко будет справиться, да ведь куда легче, нежели когда они были заодно с Едигеем. Теперь рассорились? Славно! Бери власть, милая Айгиль! Другой такой случай вряд ли представится. Только… – Вожников чуть помолчал, и продолжил, не дождавшись реакции собеседницы: – Ты ведь хочешь куклу на трон посадить? А ну как кто догадается? Хан-то, мол, не настоящий! Что тогда будет? Сама прекрасно понимаешь – мятеж. Именно так все и случится, слухи-то о Керимбердее разные ходят – а все следы ты явно замести не сумела, да и среди окружения твоего многие все знают и еще о большем догадываются… Тот же Муртаза-бек. Нет, не надо куклу на трон садить, не так надобно делать…
– А как?! – подавшись вперед, в нетерпении выкрикнула Айгиль.
– Сама на трон сядь! – Егор резко выбросил вперед руку, словно отдавал салют. – Стань правительницей, великой ханшей, а уж я тебе в этом помогу. Ну, что тут сомневаться-то? Вот только представь – сама – царицей! – на троне, и не надо думать об этих дурацких двойниках, о том, что все рано или поздно откроется, о мятеже… Царицу Савскую вспомни, Клеопатру – слышала, надеюсь, о них.
Айгиль вскинула брови:
– Дурой-то меня не считай. Клеопатра, хм… А ты, выходит, в Антонии метишь? Или куда больше – в Цезари?
– Скорей, второе, – скромно признался Вожников. – Я ведь все-таки князь! И войско мое… они же помогли Темюру… Теперь помогут тебе!
– Женщина на троне? – помолчав, с сомнением протянула царевна. – Орда – не Рим и не Египет. Женщина должна быть покорной…
– А ты этого хочешь?
– Нет!!! Никогда!
– Тогда рискуй. – Егор спокойно долил в кубки вино. – Только знай – я тебе не просто так помогу… и буду помогать всегда! Кое-что попрошу…
– И что же?
– Ордынский выход! Дань! Русские княжества не будут ее платить никогда. – Поднявшись с кресла, князь скрестил на груди руки. – Скажу даже более, Сарай-ал-Джедид, Бельжамен, Жукотин и прочие ордынские города и земли станут моими вассалами. Эй, эй! Только не смотри так! И не возражай, ты же умная, прекрасно все понимаешь: Великой Орды давно уже нет, есть ее разрозненные остатки, куски, одним из которых ты хочешь править! Кровавая борьба за трон сто лет назад, затем чума, нашествие Тимура… Все! Ты должна сохранить хоть что-то – не более. И выход – один. Тот, о котором говорю я! Женщину на троне не признают многие – ни в степях, ни в Сибири, ни даже в Хорезме… А мы признаем! Новгород Великий признает, Нижний, Заозерье, и – куда ей деться? – Москва. Думаешь, московские князья дань для Орды собирали? Дай бог десятая часть в Сарай шла. Так на что она, такая дань? Возни больше. Бери трон, милая! А я, великий заозерский князь, своего верного вассала в обиду никому не дам! И не только вашим ордынцам. Ушкуйников приструню – обещаю! – нападать больше не будут – мир! Торговля! Цветущие города. Сарай-ал-Джедид вновь станет таким, каким был когда-то: столичный блеск, новые дворцы, купцы со всего света, состязания поэтов – и все это благодаря тебе, Айгиль! Айгиль Великая – не сомневаюсь, именно так назовут тебя люди, и имя твое, имя великой и мудрой царицы, останется в веках! Так будет, поверь. А сейчас… Неужели ты, умница, откажешься сделать к этому шаг? Ну! Что молчишь?
– Кто ты? – побледнев, тихо спросила девчонка.
– Я же тебе сказал: князь!
– Почему я должна тебе верить?
– А ты думаешь, это зеленщик с тобой сейчас так говорил?

Вожникова перевели в другую «камеру», явно предназначенную для знатных узников – сухую, с постеленной на пол циновкой и узким ложем, даже с выходящим на задний двор замка окном, забранным толстой решеткой. Тюремщики принесли и кувшинчик вина, и закуску – князь вполне комфортно скоротал время до вечера, даже прилег было вздремнуть, да не дали – вновь повели к царевне. Именно так – царевна – Егор именовал про себя Айгиль. Ну, не ханшей же было ее называть – при этом слове в голове всплывал лишь образ злобной узкоглазой толстухи, жесткой и властной… последние качества, впрочем, можно было бы с небольшой долей сомнений отнести и к юной вдове.
И снова лестница, и круглая зала, и столик с вином. Айгиль в этот раз выглядела на редкость молчаливой и задумчивой – еще бы, было над чем подумать!
– Все же, кто может подтвердить, что ты князь? – сделав пару глотков, девушка пристально взглянула на Вожникова.
Тот пожал плечами:
– Никто. За исключением моего верного Федора.
Царевна насторожилась:
– А, Феодоро, твой слуга. Признаюсь, его так и не смогли нигде отыскать.
– Он не слуга мне, а друг, – наставительно промолвил князь. – Верный мой спутник во всех странствиях и авантюрах.
– Ага, оруженосец, – непонятно было, поверила Айгиль или нет. – Он, может, бек?
– Боярство я ему еще не пожаловал. А ведь надо было уже давно! Ладно, вернемся домой – уж тогда обязательно!
– И где ж он теперь, твой Феодоро?
Егор хитро прищурился:
– Коль вы его не схватили – значит, уже в Кафе. Да ты, царевна, не переживай, скоро он сюда вернется. Правда, не один, а с хозяином замка.
– Марко Гизольфи? – Айгиль недоуменно приподняла правую бровь. – А при чем тут он?
– Там увидишь, – неопределенно сказал Вожников. – А с условиями моими ты, я вижу, согласна.
При этих словах девушка встрепенулась и сверкнула глазами, словно собеседник только что оскорбил ее нехорошим словом:
– С чего ты взял?
– Потому что знаю, что ты не дура! – не чинясь, хохотнул Егор. – Кроме меня, никто твоей мечте не поможет – и ты это понимаешь даже, может быть, куда лучше, чем я сам. Я – твой единственный шанс, милая Айгиль. Кстати, это имя тебе идет куда больше, нежели Заира. От того прямо какой-то Африкой веет.
Девушка поставила бокал на стол:
– Я-то не дура, а вот ты… князь ли?
– Господи, опять она за свое!
Молодой человек едва успел воздеть руки к небу – сиречь, к потолку, – как в дверь несмело постучали.
– Ну? – юная ханша повернула голову, с крайне недовольным видом воззрившись на почтительно поклонившегося – едва не павшего ниц – слугу. – Что там такое? Я же приказала не беспокоить!
– Там приехали…
– Кто?
– Господин Марко Гизольфи, моя царственная госпожа. И он явился не один.
– О! – радостно потер руки Егор. – Пусть заходит, посидим.
– Ты у меня еще тут пораспоряжайся! – змеей зашипела Айгиль и та-ак зыркнула на слугу, что тот, бедолага, едва не провалился под пол. – А ты что стоишь? Проси! Пусть синьор Марко поднимается… Да вина пусть еще принесут. И заедок!
– Ну, ты и орать, мать! – удивленно произнес Вожников после ухода слуги. – Неправильно это, не по-царски совсем.
– Тебя еще буду слушать!
– Да успокойся же, милая Айгиль. Поверь, ничего плохого я тебе не посоветую. А к людям и впрямь надо относиться мягче, с душой – тогда и они к тебе так же будут.
– Много ты понимаешь!!! – взвилась девчонка, видать, князь ее все-таки достал. – Мягче… У меня вон старая служанка была, вместо матери – уж я так к ней, так… Она же первой меня и предала, так-то!
– Э-э-э, милая! Это она из зависти. Классовый подход – понимать надо.
– Какой еще подход?
– Как тебе объяснить? Ты ведь даже кто такой Карл Маркс, не знаешь. Ну, ладно, не дуйся! Давай лучше с Марко по-человечески посидим, повеселимся. Слышишь, шаги? Он идет, кажется… Ну, так что – не будем больше ссориться? Мир?
– Молодой Гизольфи-бек, моя повелительница! – просунувшись в дверь, почтительно объявил слуга.
Царевна махнула рукой:
– Пусть войдет! С ним еще кто-то?
– Один юноша, по виду – слуга.
Одетый в шелка и бархат Марко Гизольфи, войдя, отвесил ханше галантный поклон и, по ее велению, уселся в принесенное расторопной челядью кресло:
– Рад лицезреть вашу неземную красоту, владетельная госпожа! И рад видеть в гостях у вас своего друга, синьора Джегоро. Соболезную о ране вашего сиятельного супруга.
– И я рада вас видеть, синьор Марко, – на устах юной ханши вдруг заиграла самая обворожительная улыбка. – Много о вас наслышана. Жаль, что раньше не заезжали. Замок же – ваш.
– Почему же нет? – лукаво улыбнулся юноша. – В прошлый свой – недавний – приезд я долго разговаривал с великим ханом, и он был тогда в добром здравии, а ныне совет и консул печалятся…
– Да что вы все заладили – хан, хан! – отмахнулась царевна. – Я здесь все решаю! Так и передайте консулу и совету.
Юный аристократ недоверчиво вскинул брови:
– В-вы?!
– Она, она, – тут же подтвердил Вожников. – Я, брат, и сам было не поверил, однако – как она скажет, так тут и будет.
Егор перевел взгляд на человека, явившегося с юным Гизольфи и скромно стоявшего у дверей:
– Федор! Ну, как ты?
– Ой, господин мой, – юноша махнул рукой. – Слава Богу, вижу, обошлось все. Ох!!! – тут он рассмотрело ханшу. – Чур меня, чур! Заира?!
– Не называй меня так! – Айгиль было собралась рассердиться, да вдруг передумала. Лукаво скосив глаза на Егора, она перешла на русский: – А что, Феодоро, господин твой и вправду владетельный князь? На него не смотри! Говори правду!
– Говори, говори, Федя! – разрешил князь.
– И в самом деле, – с гордостью сказал юноша. – Князь великий и есть! Все Заозерье, Заволоки, а там и Новгород. Войска у нас много, силы немерено – Москву вот недавно проучили, денег теперь нет у Москвы!
– О чем это вы говорите? – заморгал синьор Гизольфи. – Кажется, это русская речь, я понимаю немного. Вы что же, друг мой, вовсе не барон, а князь, герцог?
– Скорей уж – король! – приосанился Вожников. – Только вот никак мне не объяснить сего этой милейшей синьоре.
– Ладно, посмотрим, – махнула рукой великая ханша и, покусав губы, неожиданно рассмеялась. – Ну, веселиться давайте – хочу, чтоб был пир! Феодоро, не стой, сядь на ковер – ты пока не бек, так обойдешься без кресла.

Поверила ли Айгиль на самом деле иль нет – не особенно-то было ясно, девчонка, при всей показной простоте, прекрасно умела скрывать свои мысли и чувства. Просто князь оказался прав, нутром почуяв в этой царственной особе такую же, как и он сам, авантюристку, более чем склонную к риску. Кто не рискует, тот не пьет шампанского, а тут не какое-то там шампанское на кону, а целый ордынский трон… заветная мечта Керимбердея, Джелал-ад-Дина, Яндыза… Всех перечислили?
Кстати, о Яндызе князю удалось-таки вызнать. Узнали, узнали, несмотря на новую стрижку! Царевна держала его в земляной яме – зиндане – в степи. Голодом не морила, но своим верным нукерам глаз с царевича спускать не велела. Может, пригодится еще. Он там и попался, в степном становище – старые знакомые опознали, у степняков глаз – алмаз. Доложили Муртазе-беку, а уж там юная ханша распорядилась. Да теперь призналась Егору, что не знает, что с царевичем делать: может, лучше убить от греха?
– Ну, опять она за старое – убить! – рассердился князь. – И откуда в тебе такая кровожадность? Уж если есть хоть малейшая возможность кровь чужую не лить, так и не надо, то ведь зачтется Господом. Аллах, кстати, тоже тому учит, да только вы ничего не слышите, потому что слушать не хотите. А Яндыз еще пригодиться может!
– Ты еще за убийцу Дану заступись! – обидчиво сказала Айгиль.
Вожников усмехнулся:
– Подожди, дойдет и до нее очередь.
Очередь дошла до всех, и первым оказался Яндыз: по совету Егора царевна отправила его на поиски Джелал-ад-Дина – чего, в общем-то, и сам царевич весьма даже желал, лишь пожалел, что Булат-хана не убил самолично. Не удалось отомстить, не получилось… ничего – с Джелал-ад-Дином получится! Яндыз, кстати, в царевну не поверил – все же воспитан был в детском мужском мире, где женщин за людей практически не считали. Царевич все просил о встрече с ханом, да, естественно, ее не дождался, будучи вынужденным… то ли бежать, то ли исполнять приказание, как он считал – Керимбердея. Да все равно, как сие обозвать – можно побегом, а можно и службой – лишь бы от земляной ямы подальше, там ведь худо, в земле-то – солнышка мало и блохи.
Если б не князь Егор, вернулся б Яндыз обратно в Москву, а так – постеснялся, все-таки слово дал, а слово чингизида – оно крепче стали! Потому сначала с Джелал-ад-Дином вопрос решить, а уж потом… потом и в Москву вернуться можно… или не в Москву.
Именно так рассуждал царевич, когда, загоняя коней, несся по караванным путям к Ургенчу. Некогда было ни есть, ни спать – поскорей бы исполнить обещанное. Мелькали по пути караван-сараи и смуглые лица торговцев и – иногда – женщины. Одну Яндыз запомнил – рыжеволосую красавицу с синими глазами ведьмы, с которой провел ночь в одном из постоялых дворов Великого шелкового пути. Царевич спрашивал у синеглазой ведьмы о Джелал-ад-Дине, а она его – о старом эмире Едигее. Так и познакомились, и ночь оказалась страстной. А потом разошлись, расстались, кажется, навсегда.
– Тебя как зовут-то? – отплевываясь от попавших в рот горьких семян ковыля, обернулся царевич в седле.
Ведьма улыбнулась:
– Даная, Дана. Удачи тебе на твоем пути, путник.
– И тебе, Дана.

Глава 10
Шоу-герл

– Кричи, кричи, шлюха! – распаленный от страсти Темюр, в распахнутом халате золотисто-зеленого шелка, в узких штанах-шальварах и босиком, с размаху отвесил пару пощечин нагой юной наложнице, покорно лежащей на широком ханском ложе и готовой ко всему.
Ее звали… впрочем, неважно, как ее звали – это никого никогда не интересовало. Просто – девка, рабыня, шлюха, каким после удачного военного похода цена – на медное пуло пучок.
– Кричи!
Молодой хан, с недавних пор – полновластный ордынский владетель, с искаженным от похоти и ярости лицом схватил висевшую на стене плеть и, с силой ударив несчастную по животу, замахнулся снова.
Узкая кроваво-красная полоса вздулась на нежно-золотистой девичьей коже, а следующий удар, несомненно, выбил бы наложнице глаз, кабы та вовремя не прикрыла лицо руками.
– Господи-и-ин…
Из серых очей девчонки полились слезы, ей было очень больно и очень страшно – старая Гаиде, слепая сказительница, предупреждала – внешне обходительный и любезный Темюр-хан несдержан и неистов в страсти, а наложниц не жалеет вообще.
– Господи-и-ин… – снова вскричала несчастная. Крупные, как жемчуг, слезы оставили мокрые дорожки на ее пунцовых от пощечин щеках.
Хан закусил губу, словно пытался справиться с охватившим его гневом, и справился, хотя и не сразу. Велев невольнице лечь на живот, ударил ее несколько раз по спине, уже без прежней ярости, словно затухающий после извержения вулкан.
Затем уселся на край ложа, громко позвав верного стража:
– Айдар!
Силач с бритой наголо головой возник словно бы ниоткуда, согнувшись в поклоне.
– Возьми ее, если хочешь. – Успокаиваясь, правитель бросил плеть и безразлично взглянул на притихшую в страхе рабыню. – Хотя нет. Лучше принеси шербета. И воды – что-то пить захотелось.
Не произнеся ни слова, нукер снова поклонился и неслышно исчез за темно-голубой бархатной портьерой.
– А ты пошла прочь, – Темюр-хан хлопнул невольницу по ягодице. – Живо!
Глотая слезы, девчонка, забыв прихватить разбросанную по ворсистому ковру одежду, выбежала из ханских покоев, ничего не видя перед собой и благодаря Бога. Не слыша насмешек и скабрезностей, проскочила небольшую залу для стражей и в дверях приемной столкнулась с молодым человеком, сбив того с ног.
– Ой! – невольница и сама упала, испугавшись еще больше. Хотела было повиниться, но, похоже, самообладание – если оно и было – покинуло ее совсем, никаких сил просто больше не оставалось: растянувшись ничком на ковре, несчастная девушка затряслась всем телом и зарыдала: – Господи-и-и! Господи-и-и!
– Слушай, не плачь, а? – кто-то осторожно погладил ее по плечам. – Ты, я вижу, рабыня? Вставай, я выведу тебя отсюда – тут всегда много народу. Ну, перестань же дрожать! Пойдем!
Невольница затравленно посмотрела на утешителя – не столь уж он был и страшен. Совсем еще юный, лет пятнадцати на вид, тоненький, как травинка, с белым безусым лицом и растрепанными русыми волосами. А глаза! Черные, как ночь, они смотрели на девушку с явным участием и дружелюбием.
– Ну, поднимайся же. Давай я тебе помогу.
Ох, что-то вспыхнуло в этих черных очах, и девчонка, почувствовав, как у юноши задрожали руки, стыдливо прикрыла грудь и залилась краской стыда. Хотя… чего стыдиться наложнице? Она и не стыдилась, а вот перед этим парнем вдруг…
– Ну, вот, теперь иди, куда шла. Да не стесняйся, видишь, я на тебя и не смотрю, – парнишка поспешно отвернулся, однако рук с талии девушки не убрал… и та чувствовала, как они дрожали. А дыхание! Ох, как этот мальчик тяжело дышал – явно не от падения. Наверное, он еще никогда не знал женщины, даже не видел – вот так, нагой.
Всхлипнув, невольница пробормотала слова благодарности и выбежала на галерею.
– Эй, постой! – поднимая слетевший с головы тюрбан, закричал ей вслед юноша. – Тебя как зовут-то?
Девчонка застыла, обернулась… и вдруг улыбнулась сквозь слезы, уже почему-то не стесняясь своей наготы. Впервые за долгие два года кто-то отнесся к ней вот так, словно бы к человеку, а не к рабе… утешил.
– Марфа я. Можно – Мара. А… ты?
– Я – Азат. Ты красивая, Мара.
Сказав так, Азат и сам покрылся краской, даже глаза закрыл, а когда открыл, девушки уже не было, растворилась, исчезла, словно видение. А может, и вправду привиделась? Да нет! Оглянувшись по сторонам, отрок поспешно понюхал свою ладонь – пахло чем-то таким, от чего бешено заколотилось сердце: изысканными благовониями и нежной девичьей кожей.
– Мара, – шепотом повторил Азат.
Он и вправду еще не знал женщин, а сегодня впервые увидел обнаженную девушку… оказавшуюся красивой, как солнце! Тонкая талия… как приятно было ее обнимать! Горячие бедра, светлые – водопадом – волосы, грудь… ах… и глаза – большие, жемчужно-серые, как далекое северное небо. И кровавые полосы на животе и спине – ее били… эх!
– Мара…
– Ты что здесь потерял, парень?
Юноша вскинул голову и поспешно поклонился:
– Да продлит Аллах твои годы, уважаемый Айдар-бек!
– Ну? – верный нукер Темюр-хана подозрительно посмотрел на подростка.
– Я пришел… пришел доложить великому хану, почтеннейший господин Айдар, – сбивчиво пояснил мальчишка.
– О чем же ты хочешь доложить? – телохранитель презрительно прищурил глаза, темные, глубоко посаженные, недобрые. – И как собирался это сделать? Ты знаешь, сколько народу ждет встречи с великим ханом каждый день?
Приложив руку к сердцу, Азат отвесил глубокий поклон:
– Слава Аллаху, я встретил здесь вас, почтеннейший господин мой. Вы ведь проводите меня к великому хану?
– Х-ха! – хлопнув отрока по плечу, нукер неожиданно засмеялся. – Ты хоть знаешь, сколько берут придворные, чтобы устроить кому-нибудь подобную встречу? Ладно, не морщи нос – все равно не догадаешься. И не надо! – Насмешливый взгляд Айдара снова сделался недоверчивым и серьезным. – Новость и впрямь важная?
– Очень, господин Айдар-бек! И… – мальчишка замялся. – Думаю, я могу сказать ее только великому хану.
– Жди! – уходя, бросил телохранитель. – Я доложу о тебе, а там как хан решит. Может, тебя и примет.
Не осмеливаясь присесть на ковер, Азат привалился спиной к одной из колонн галереи и, мечтательно прикрыв глаза, подумал о Маре. Она наложница, в том нет сомнений – кто еще будет бегать голой по дворцу? Ее наказали… кто-то из царедворцев или, может быть, даже сам хан. Избили плетью… сволочи! Как можно терзать такую нежную кожу, гладкую, словно шелк? Какое красивое лицо у Мары… и глаза… и волосы… да и тело, ведь он, Азат, видел эту девушку всю. Как она покраснела – редкость для наложницы, наверное, та еще не потеряла стыд. Интересно, откуда она? Скорее всего – из урусских княжеств, после набега старого эмира в Орде появилось много таких светлооких дев. Вот и Мара… в гареме, прислужницей… Интересно, можно ли ее выкупить?
Юноша сам же и посмеялся над своей мыслью – выкупить ханскую рабыню? Ага, как же. Разве когда уж совсем своему великому господину надоест.
– Иди за мной, парень, – заглянув в дверь, поманил Айдар. – Э-эй! Да что ты застыл-то?
– Задумался, мой господин.
– Надо же, задумался он! – телохранитель желчно расхохотался. – А вот не надо думать – за нас всех великий хан думает, помни об этом всегда!
– Я помню.
Азат и в самом деле многое помнил. И то, как попал в плен, как убил Булат-хана, как простился с Джелал-ад-Дином и стал служить Темюр-хану. И того казненного мальчика он хорошо помнил, и свою убитую русскими разбойниками семью. Отрок давно жил одним – местью, ничего хорошего и светлого в его юной жизни не было, все осталось в прошлом: кочевье, отец, мать, сестры… И кровь! Проклятые урусы – они ответят за это! Ответит их князь… князь… Где б его только отыскать-то?
– Падай на колени и ползи, не поднимая головы, – напутствовав Азата, верный нукер Темюр-хана с силой втолкнул парня в опочивальню правителя Орды.
Не удержавшись на ногах, Азат упал, как и требовалось, на колени, и, помня слова Айдар-бека, пополз… пока не уткнулся лбом в широкое ложе.
– Ну, хватит, хватит тут ползать, – милостиво произнес ордынский властитель. – Вставай. Так о чем ты хотел мне доложить? Что такого важного случилось?
– Случилось, великий хан! – не вставая с колен, выпалил юноша. – Князь Джегор – не князь!
Темюр-хан непонимающе вскинул брови:
– Что значит – не князь? А кто же?
– Не знаю, кто, но это не он.
– Князь – не князь, он – не он, – язвительно молвил правитель. – Не говори загадками, парень, толково все объясни.
Отрок покусал губы и, сглотнув, произнес тихим, но твердым голосом:
– Тот, кого все считают князем Джегором, вовсе не князь Джегор. Он просто на него похож, им управляют.
– Так-так! – заинтересовался хан. – А ну, поподробнее! С чего б это ты так решил?
– Чувствую, – Азат поклонился, ткнувшись лбом в ковер.
Властелин Орды усмехнулся:
– Чувствует он. Я тоже много чего чувствую.
– О, великий господин мой, – волнуясь, продолжал отрок, – я ведь довольно близок к князю и знаю, что говорю: самые ближайшие соратники, слуги князем его не считают и как к повелителю не относятся – приказывают, иногда даже покричат. Похожий на князя человек – князь лишь для чужих, для своих приближенных он никто. Просто занимает чье-то место.
– Играет роль, так лучше сказать, – задумчиво промолвил великий хан. – Как в греческом театре. Двойник! Та-ак… А где ж тогда настоящий князь?
Азат повел плечом:
– Не знаю.
– А нужно узнать, парень! И как можно быстрее. Ты понял мой приказ? – Хан посмотрел на мальчишку, как капризный ребенок смотрит на давно надоевшую игрушку, прежде чем ее сломать.
– Да, понял, – низко поклонился отрок.
– Тогда ступай. И… вскорости жду тебя с новым докладом!
Азат, пятясь, выбрался из ханских покоев, а правитель потряс колокольчиком. Верный телохранитель Айдар вошел в опочивальню:
– Да, господин?
Темюр-хан сбросил с плеч домашний халат:
– Помоги мне одеться. И узнай, с кем при подлом Булате и не менее подлом Едигее близко сходился заозерский князь Егор. Может, у него были женщины или он, как все неверные, часто посещал какую-нибудь гнусную майхону?
– Узнаю, мой повелитель! – с ханским чекменем в руках низко поклонился нукер. – Даже и сейчас кое-что могу сказать.
– Ну-ка, ну-ка! – подставляя в рукава руки, заинтересовался хан. – Говори!
– По городу ходят слухи о каких-то отношениях князя Егора и танцовщицы Ай-Лили.
– Ай-Лили? – Темюр-хан поморщил лоб. – Кто такая? Хоть убей, не вспомню.
– «Белая верблюдица», – спрятал улыбку Айдар. – Помните такую песню?
– Ах, эта… – правитель презрительно скривил губы. – Теперь понятно, о каких отношениях идет речь. Вот что, Айдар. Ты приведи эту певичку ко мне, приведи тайно, чтобы никто не знал.
Проворно застегнув на своем господине чекмень, телохранитель снова поклонился:
– Слушаюсь и повинуюсь, великий хан.
Темюр-хан пошел к стеклянному венецианскому зеркалу, сверкающим полукружием висевшему на дальней стене, и, что-то вдруг вспомнив, обернулся:
– Да, и вот еще что: та наложница… ммм… как там ее? Ну, которая у меня сегодня была.
– Урусутка Мара, великий хан.
– Зайди к евнухам, пусть выдадут ей пять… нет, дюжину дирхемов.
– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин.
Вновь подойдя к зеркалу, Темюр-хан скривил тонкие губы и задумчиво посмотрел в глаза самому себе. Фальшивый князь – хорошо это или плохо? Конечно же, хорошо, но тут надо точно все выяснить, убедиться, чтоб знать наверняка и строить свою дальнейшую игру с русскими, исходя и из этого тоже. Надобно быть осторожным, очень осторожным – у русских большая сила, после изгнания эмира Едигея уже скорее враждебная. Надо заставить их уйти! Или разгромить поодиночке, а потом ударить на Русь, ударить не так, как старый эмир, а как великий Саин-хан – Бату! Чтоб дань оставшиеся в живых князья преподносили великому хану, подползая на брюхе! Чтоб вспомнили, кто истинный властелин над всеми их землями, чтоб юные русские пленницы раздавались народу бесплатно… ну, почти бесплатно, на всех базарах! А еще можно, по примеру Железного Хромца Тимура, сложить пирамиду из отрубленных голов русских пленников, огромную пирамиду, до самого неба!
О, Аллах!
Темюр-хан молитвенно сложил руки, прося Всевышнего о помощи во всех делах.

В старом квартале, где соизволением Аллаха сумела уцелеть от разорения Тимура одна лишь мечеть, купол и минареты которой ныне сияли прежним великолепием, на рыночной площади, закрытой от палящих солнечных лучей натянутыми меж крышами домов кусками ткани, все еще толпился народ. Мало того, люди все прибывали, а ведь солнце уже клонилось к вечеру, и совсем недавно правоверные творили предвечерний намаз. Торговля на рынке закончилась, те купцы, что посолиднее, давно разошлись, прибрав свои товары, а вот всякая мелочь – водоносы, продавцы горячих лепешек и жареной рыбы, – казалось, объявились в еще большем количестве, нежели утром, и от желающих перекусить не было отбоя.
Все чего-то ждали, и Айдар-бек прекрасно знал – чего, вернее – кого. Телохранитель великого хана оказался здесь в числе первых и терпеливо ждал, прихватив с собой лишь дюжину воинов – повелитель предупредил, чтоб все прошло тихо.
Тихо так тихо – Айдар-бек ни секунды не сомневался, что танцовщица Ай-Лили – а это именно ее тут все ждали, – услыхав приказ великого хана, тотчас побежит к нему, бросив все свои глупые дела.
Конечно, можно было бы поступить иначе – ворваться к певичке домой, но хан приказал действовать без шума и лишней огласки: в доме слуги и домочадцы, которые, ясно, не будут держать язык за зубами. Тогда зачем рисковать? Лучше встретить танцовщицу здесь. Оп!
– Эй, деревенщина, куда прешь?! – обернувшись, возмущенно крикнул нукер здоровенному парню: тот только что толкнул его в спину.
– Сам ты деревенщина! – ничтоже сумняшеся огрызнулся детина. – Будешь ругаться, так смотри, обломаю бока.
– Ах ты, пес! – Айдар-бек выхватил из-под складок одежды кинжал, краем глаза глядя, как вокруг сплотились его верные воины.
Парень, однако, ничуть не испугался – лишь отпрыгнул в сторону да громко свистнул. И тут, откуда ни возьмись, появились еще семеро таких же оглоблин: кто с кистенем, кто с дубинкой, а кто и с ножом!
Еще немного, и завязалась бы драка, да Айдар-бек, вспомнив ханский приказ, махнул рукой своим:
– Не ввязываться! Уходим.
Воины во главе с нукером умело растворились в толпе, так что деревенщины и глазами моргнуть не успели, как никаких врагов уже перед ними не было. Детинушки лишь очумело переглядывались, почесывая головы, да, хмурясь, выкрикивали вялые угрозы непонятно кому.
А воины Айдар-бека вынырнули из толпы со стороны старой мечети и так же принялись ждать, впрочем, не очень долго – собравшаяся на небольшой площади толпа вдруг разродилась приветственными криками и свистом:
– Ай-Лили! Ай-Лили!
– А ну-ка, дева, спой нам!
– Спляши!
Верный нукер великого хана и его люди, сдавленные напиравшей сзади толпой, оказались прямо напротив помоста, на котором обычно выставляли невольников торговцы живым товаром. Какие-то ловкие ярко одетые парни проворно вкатили на край помоста огромные барабаны и тут же принялись в них бить с такой яростной силой, словно в этих барабанах скрывалось не меньше дюжины чертей, и парни намеревались всю нечисть выгнать! Такой страшный грохот Айдар-бек раньше слыхал только во время сражений, когда гремели пушки.
Грохоча все разом, барабанщики живо покрылись потом, рядом с ними на помост вспрыгнули музыканты, держа в руках какие-то странные дутары с толстенными, как веревки, струнами. Дутары заухали еще хуже, чем барабаны, и с ними же в унисон, да так, что у непривычного к подобной музыке нукера сразу же заболела голова, причем болела все больше и больше. Впрочем, собравшемуся народу все это, похоже, нравилось!
Вот что-то заверещало, подобно тому, как если бы сам шайтан щекотал пятки какой-нибудь похотливой великанше, барабаны с дутарами заухали еще громче, хотя, казалось бы, громче уже некуда, и на помосте появились полуголые – в красных шелковых шальварах и украшенных блестками лифах – девицы. Закружили, задергались в навязчивом, отбиваемом барабанами и дутарами ритме, от которого у Айдара – такое впечатление – провалилась в пятки душа.
Его верные воины – лучшие из лучших – чувствовали себя так же плохо. Они, конечно же, слышали про Ай-Лили, но подобного явно не ожидали.
Вот барабаны ухнули особенно гулко, зазвенели медные тарелки, толпа взревела, приветствуя появившуюся перед ней танцовщицу и певицу.
Ай-Лили вела себя так, как советовал ей князь Егор – начала с не очень известной песни, потом спела куда более знаменитую, потом – совершенно неизвестную балладу, и вот тут настала очередь «Белой верблюдицы», немедленно с энтузиазмом подхваченной зрителями.
– Белая, белая верблюдица! – подскакивая под каждый удар барабанов, орали все вокруг.
Айдар-бек не ведал в боях страха, но здесь испугался – это же не люди, это – обезьяны, маймуны, сумасшедшие!
Сама же певичка не произвела на нукера никакого впечатления, скорее даже наоборот: голос какой-то хриплый, слова в песнях глупые – впрочем, из-за этого грохота их почти и не разобрать. Внешний вид тоже так себе – если б таких рабынь предлагали, Айдар бы больше медного пула не дал: волосы стрижены до плеч, вся из себя тощая, словно драная кошка, шальвары из дорогущей златотканой парчи, сверкающие, узкие – в обтяжку – вот ведь бесстыдница! Красная, с разрезами – как у неверных – куртка – короткая, вполживота, в пупок рубин вставлен. И вся извивается, как ядовитая змея, руками машет, орет что-то…
Кто-то толкнул нукера в плечо – молодой человек с шапкой. Ва, Алла! За этот ужас еще и деньги давать?! Айдар-бек покачал головой… и неожиданно для себя бросил в шапку целых два дирхема! Полновесных серебряных дирхема – только за то, чтоб весь этот кошмар поскорее закончился.
Уфф!!! Кажется, все! Не зря два дирхема пожертвовал. Богомерзкая музыка оборвалась столь же резко, как и начиналась. Айдар-бек облегченно перевел дух и поискал глазами воинов, собираясь перейти к делу… И совершенно напрасно поторопился!
Барабаны загрохотали с новой силой, на помосте вновь замельтешили танцовщицы, и появившаяся под восторженный рев зрителей Ай-Лили – на этот раз узкие шальвары ее оказались столь коротки, что едва закрывали бедра! – запела что-то уж совсем дикое… А потом три (!) раза подряд исполнила «Белую верблюдицу», и наконец-то все постепенно затихло.
В толпе вновь забегали шустрые мальчишки с шапками и кружками, в которые возбужденный после концерта народ охотно кидал мелкие монетки. Монетки-то мелкие… да только было их очень уж много! Айдар-бек, отвлекая самого себя от звона в ушах, попытался прикинуть – сколько, потом перевел получившуюся сумму в серебро… и ахнул: выходило куда больше того, что он получил в качестве добычи во время последнего воинского похода.
– Вот это кошка! – завистливо пробормотал нукер.
– Ай-Лили! Ай-Лили! – надрывали глотки рядом.
Айдар обернулся:
– И что вы ее так любите?
– Как же ее не любить? – усмехнулся седобородый дед – надо же, и его сюда принесло, старого шайтана! – Ай-Лили – наша!
– Как это ваша? – не понял телохранитель.
– А так! – вступил в беседу еще один сумасшедший, дюжий бородач в кожаном фартуке мастерового – кузнеца или литейщика. – Ай-Лили для всех нас поет и пляшет – и для тебя, и для меня, и для вот его – не только для богачей и великого хана! Так как же нам ее не любить? Да я глотку за нее порву любому!
Этим и кончилось, то есть – вполне могло бы кончиться, окажись люди нукера чуть-чуть более медленными. Проникнув в кибитку певицы и толком не объяснив, что к чему, храбрые воины просто выкинули оттуда музыкантов, а певицу, не говоря худого слова, прихватили с собой, перебросив через круп специально приготовленной лошади. Так через весь город и пробирались, а сзади, между прочим, гналась не на шутку разгневанная толпа – нашлись и там зоркие люди.

– Я привел ее, великий хан! – испросив разрешения, Айдар-бек вполз в ханские покои на брюхе.
Просто войти он не мог – мутило, пошатывался – ну-ка, выдержи-ка в течение целого вечера этакий поистине адский грохот!
– Привел, так пусть войдет, – рассеянно сказав это, Темюр-хан подошел к окну, выходившему в город – он любил так иногда постоять, посмотреть на закат, послушать, как кричат-поют муэдзины.
– Как скажешь, великий хан, – нукер чуть замялся. – Только она… э-э… не совсем пристойно одета.
– Да по мне, хоть совсем раздета, лишь бы дело сказала! – Правитель отошел было от окна, но тут же вернулся обратно и с подозрением прислушался.
– Это кто там так орет-то?
– Может, стражники перекрикиваются? – предположил Айдар-бек.
– Стражники? – гневно обернулся хан. – Да тут целая толпа собралась!
И в этот момент в окно влетел камень. Не в то окно, у которого стоял великий хан, в другое, закрытое, забранное тонким булгарским стеклом, стоившим немалых денег. Прямо в стекло камешек и попал – жалобно звякнув, рассыпались по ковру осколки.
– Эт-то что еще такое? – воскликнул Темюр-хан. – Скажешь, тоже стражники… расшалились? Начальника стражи ко мне, живо! И пусть эта… Ай-Лили войдет.
Ай-Лили вошла сразу же: в алых сапожках, в коротких – до бедер – шальварах (выдумка князя Егора) и куртке, с крупным, оправленным в золото рубином в пупке. Поклонилась:
– Вы желали меня видеть, великий хан?
– Желал, да, – Темюр-хан внимательно осматривал гостью, словно шарил взглядом.
Так себе, да… Тоща больно, в чем и душа держится? И одета… прав Айдар – неприлично. Рубин этот – не слишком ли вызывающе? Где-нибудь в Хорезме давно б за такое камнями побили… хотя нет, в Хорезме бы не побили, там еще и не так ходят, а вот в Магрибе – наверное, да. Попробуй там женщина без хиджаба выйти. А здесь что ж – воля, правильно имамы жаловались. А ничего покуда не сделать – слишком уж вольный город Сарай-ал-Джедид. Слишком!
– Вы что-то хотели от меня услышать? – нагло поинтересовалась певичка.
Хан вздохнул – ну вот, никто уже и не уважает. Даже какая-то…
Бумс!!!
В окно снова ударил камень, угодив в оставшееся стекло.
– Да что там такое?
Женщина улыбнулась:
– Могу я предположить, великий хан?
Ну, нахалка!!! Нетерпеливая, непочтительная нахалка!
Хан, однако, сдержал гнев и милостиво махнул рукой:
– Что ж, говорите.
– Собравшиеся у вашего дворца люди, о великий хан, пришли за мной. Они видели, как меня похитили ваши воины.
– Похитили? – удивился хан. – Но я им вовсе не отдавал такого приказа! Поверьте, любезнейшая, все они будут строго наказаны.
– Ну уж, – танцовщица улыбнулась. – Я бы этого не очень хотела, великий государь.
Темюр-хан снова скривился: мало ли что ты там хотела! И снова овладел собой, попросил – именно попросил! – вкрадчиво:
– А вы не могли бы, любезнейшая Ай-Лили, выйти сейчас к толпе, успокоить? А то ведь они дворец начнут разносить… А мне так не хочется проливать кровь.
– И мне не хочется! – черные, как ночное летнее небо, очи танцовщицы взорвались, рассыпались звездами. – Да-да, великий хан, я пойду… выйду…
– А потом заходите, посидим, – светски предложил повелитель. – Вы вино пьете?
– Ой… – Ай-Лили зарделась. – Даже не знаю, что и сказать, вели…
Хан весело засмеялся:
– Ла-адно! Мы не скажем имамам – ага?

Она не сказала хану о лжекнязе, о том, что давно уже поняла. Просто почувствовала, что для настоящего князя Егора от Темюр-хана может исходить опасность, вот и промолчала, просто пожала плечами: а что такое с князем? Да, раньше я частенько заглядывала к нему в гости… Почему сейчас не захожу? Так он не зовет! А напрашиваться я не буду.
Выслушав, правитель покачал головой и, улыбнувшись танцовщице, словно старой подружке, негромко промолвил:
– Знаете что, любезнейшая Ай-Лили? Хочу вас попросить об одной услуге, совсем небольшой, поверьте, вам это не составит никакого труда.
– И что за услуга? – невольно напряглась девушка.
Хан рассмеялся:
– Ах, пустяки, что вы! Совершеннейшие пустяки. Просто пригласите вашего старого приятеля князя Егора в гости да расспросите его про жизнь. Нет, нет, упаси Аллах, я вовсе не призываю вас за ним шпионить – просто посидите, поговорите… Мне б только знать – как себя чувствует князь, как выглядит… Слышал, ему нездоровится, он даже сам на себя не похож – так говорят люди. Вот я и беспокоюсь – он же мой друг и союзник, без князя Егора, милейшая Ай-Лили, я б никогда не справился с Едигеем. Старый эмир – человек злопамятный, жестокий и подлый. Слава Всевышнему, что его больше нет здесь, в Сарае, нет и не будет никогда, в том числе – и благодаря князь Егору.
Произнесенные вполне дружественным и даже ласковым тоном слова великого хана обволакивали гостью, словно муху паучья сеть. Ай-Лили вязла в них, как в патоке, не совсем понимая, зачем хан ей все это говорит. Одно лишь танцовщица знала наверняка – Темир-хан что-то заподозрил… то же, что и она: князь-то – не настоящий! Однако зачем это знать правителю Орды?
– Извините, что интересуюсь, великий хан, – Ай-Лили подняла наполненный рубиновым вином бокал. – А вам что от князя Егора надо? Что вы хотите? Чтоб он остался здесь, с войском, или чтоб поскорее ушел?
– Мне все равно, – поспешно сказал Темюр-хан, и Ай-Лили поняла: лжет.
Лжет и не желает ни того, ни другого. Чтоб князь остался в Сарае с войском – так это для хана вовсе не хорошо – а вдруг случатся какие-то разногласия? А если уйдет… это-то чем плохо?
– Я могу поспособствовать, чтоб князь с войском ушел, – неожиданно сказала певица. – Он иногда прислушивается к чужим словам, поверьте.
Ордынский правитель тут же замахал руками:
– О, нет, нет, что вы! Как я могу давить на своего союзника… тем более, через вас?
Гостья поспешно опустила глаза. Понятно: ни того, ни другого! А что третье? Разгромить русских поодиночке? Тем более – князя-то нет, можно какую-нибудь интригу затеять, Темюр-хан на такие штуки мастер. Вон как с Едигеем справился, старый шайтан и моргнуть не успел, как потерял все и превратился в изгоя.
Ах, князь Егор, был бы ты сейчас здесь, в Сарае! Все бы продумал, кое-что б подсказал – хоть было бы с кем посоветоваться. Что ж, нынче нужно думать самой – думай, Ай-Лили, думай, соображай, на то тебе и мозги даны, и мозги, как заметил все тот же князь Егор, отнюдь не дурные. От нового хана просто веяло смертью, танцовщица это чувствовала, ибо вовсе не лгала князю, когда говорила, что чуть-чуть колдунья. За внешней любезностью правителя Орды таилась жестокость и жажда крови. Ах, князь, князь…
– Хорошо, великий хан, – опустив бокал, Ай-Лили поклонилась в пояс. – Я выполню все то, что вы скажете. Завтра же приглашу князя Егора к себе.
– Ну, вот и славно, дорогая моя!
Повелитель Орды улыбнулся, посмотрев на свою невольную гостью так, как совсем недавно смотрел на светлоокую урусутскую рабыню. Эх, вместо того, чтобы говорить любезности, содрать бы с этой худой кошки одежку да отделать плеткой до крови, срывая в лоскуты кожу! Чтоб кричала, чтоб извивалась, словно выброшенная на берег рыба, выловленная удачливым рыбаком. Так будет, и хан знал это, ибо все здесь зависело только от его воли. Просто сейчас очень невыгодно ее бить, куда выгоднее – использовать. Но ведь, как заметил один древний мудрец – все проходит, пройдет и это. Уже очень скоро глупенькая певичка Ай-Лили станет ненужной, мало того – опасной! Слишком уж сильно она влияет на народ, и сама не понимает, как это ужасно. Ужасно для нее самой!
Вспомнив недавнюю толпу, швырявшую во дворец камни, Темюр-хан покусал тонкий ус. О, нет, такого не должно повториться! Никогда. Ай-Лили – убить, зачинщиков – бить плетьми, затем содрать кожу… Так будет. Хан это знал. Но пока…
– Любезно провожать гостью – великая честь! – правитель задержался в дверях и тихонько промолвил: – И вот еще что, милая Ай-Лили… Я бы хотел, чтобы, когда князь Егор придет к вам в гости, при том присутствовал и мой верный человек. Придумаете сама, где его лучше спрятать.
– Вы мне не доверяете, государь? – дернулась было певичка.
Темюр-хан сильно сжал ей руку чуть повыше локтя и ласково улыбнулся:
– Поверьте, так будет надежнее.
– Я все исполню, великий хан.

Глава 11
Кукла

После ухода танцовщицы ордынский правитель не спешил ложиться почивать: вызвал к себе Айдара, немного попинал за оплошность и, разбив нукеру в кровь все лицо, милостиво махнул рукой:
– Ладно, так и быть! На первый раз тебя прощаю.
Ну, а как не простить? Не убивать же, где потом найдешь такого верного пса?
– О, господин!
Рыдая от счастья, Айдар-бек подполз на коленях поближе к своему повелителю и принялся целовать ханские туфли.
– Ладно, ладно, льстец, – Темюр-хан отечески потрепал по плечу своего верного слугу. – Поднимайся, умойся да собирай везирей – будем думать, как действовать на случай, ежели урусуты не захотят убраться с нашей земли подобру-поздорову! А они не захотят, я чувствую. Знаю!
– Понял вас, мой господин! – нукер поспешно поднялся на ноги. – Всех везиров позвать?
– Только военачальников. Самых верных. И за каждым – неустанно следить!
– Мои глаза и уши есть в каждом богатом доме, – с гордостью похвалившись, Айдар-бек тут же поправился, украдкой вытирая капающую из разбитого носа кровь. – То есть ваши глаза и уши, мой государь.
– Эх… – взгляд хана упал на висевшую на стене плеть, глаза затуманились. Теперь можно бы и отдохнуть от всего… – Пока не ушел, Айдар… Вели, чтоб кликнули ту светлоокую рабыню.
Нукер скрестил на груди руки и поклонился:
– Я все понял, великий хан.

Нет, Темюр-хан не бил урусутку плетью… пока не бил, та просто прислуживала за столом – нагая, с серебряной цепочкой на бедрах. Никто из срочно созванных на совет сановников не обращал на рабыню никакого внимания – мало ли их во дворце, этих светлокожих рабынь? Да и у каждого – сколько угодно, чего на чужих-то заглядываться, тем более – ханских.
Темюр-хан начал разговор сразу с главного, без всяких предисловий и восточных витиеватостей:
– Мы прогнали Едигея, но, избавившись от старого пса, еще рано радоваться! Очень и очень рано. Еще топчут нашу землю враги – урусы, которые спят и видят, как завладеть нашим богатством. А вот я не могу спать спокойно, когда вижу их в городе, в нашей славной столице! Их надо прогнать, и чем скорее, тем лучше.
– Может быть, великий хан, они сами уйдут? – подал голос самый старый вельможа, почтеннейший аксакал в белой чалме, помнивший Темюра еще совсем маленьким.
– Нет, славный Омар-хаджи, – правитель покровительственно ухмыльнулся. – Не в этом дело. Просто мы должны вырвать у змеи ядовитое жало.
– Но у урусов слишком много воинов!
Хан вдруг расхохотался:
– Урусов, ты сказал, почтеннейший Омар-хаджи? А их нет, урусов. Есть московиты, новгородцы, заозерцы, хлыновцы, рязанцы – и каждый из них ненавидит другого куда больше, чем нас! Ненавидит и завидует. Мы просто их перессорим, а затем добьем тех, кто останется.
Аксакал, а следом за ним и все остальные, заулыбались.
– А ты мудр, славный Темюр-хан, не по годам мудр! Только надобно все хорошенько продумать.
– За этим я вас всех и позвал.
Они долго совещались, даже пытались спорить, что-то доказывали – неизменным оставался лишь главный посыл: перессорить между собой бывших русских союзников, разбить их войска поодиночке и на плечах отступающих ворваться и в очередной раз опустошить Русь! Чтоб знали урусы свое место. Чтоб помнили хозяйскую плеть.
– Вах, вах, хорошо! – В предвкушении богатой добычи, везиры алчно потирали руки. – Ах, какой у нас мудрый хан!
– Слава великому хану!
– Слава!
Все разошлись далеко за полночь, по велению хана остался лишь верный нукер Айдар – с ним и сели за нарды. Играли, используя вместо столика русскую рабыню, поставив нарды у девушки на спине.
Как всегда, Темюр-хан выиграл, поднялся, довольно почесал под халатом грудь и, почувствовав себя усталым, пнул невольницу в бок:
– Пшла!
Девчонка тут же и убежала, и одежку свою на этот раз не забыла, а нечего было забывать – без нее и явилась, нагой. Как великий хан приказал.
Хан проводил невольницу взглядом и хмыкнул.
– Прикажете ее убить, повелитель? – догадливо ухмыльнулся нукер. – Она ведь все слышала, и хоть и плохо понимает нашу речь, но…
– Да, убей. – Равнодушно отмахнувшись, Темюр-хан вдруг прислушался, его лицо исказилось. – Что это? Слышишь? Как будто кто-то рычит! Собака? Вурдалак?
– Я убью его, кто бы он ни был, великий хан!
Айдар-бек выскочил из покоев, на ходу выхватывая кинжал… И тут же вернулся, едва сдерживая смех:
– Великий хан, это не вурдалак и не собака – это храпит в галерее та слепая сказочница, старуха Гаиде, которую ты не велел пока прогонять!
– А-а-а, старуха! – гулко расхохотался хан. – Ну и храп у нее – на девять богатырей. Слепая, говоришь… – Правитель ненадолго задумался и продолжил: – Вот какая мне пришла мысль: не часто ли мы убиваем, а?
– Не часто, великий хан! Ведь кругом враги, которые только и жаждут…
– А я думаю – часто, – Темюр-хан с сожалением почмокал губами. – И девчонку ту, рабыню, ты не убивай.
– Не у…
– Просто отрежь ей язык и выколи оба глаза. Будут у нас две слепые сказительницы – старая и молодая.
– Как же она сказывать-то будет? – недоуменно развел руками нукер. – Без языка-то?
Хан непонимающе посмотрел на него… и захохотал, и хохотал долго, от души, едва ль не до надрывного кашля!
– А ведь ты прав, мой верный Айдар, какая ж сказительница без языка? Ладно, мы эту деву к чему-нибудь другому пристроим, верно?
– О, мой повелитель, – растроганно произнес Айдар-бек. – Поистине, вы нынче сама доброта!

Стараясь не расплакаться – что толку в слезах, здесь, в Орде, этим никого не разжалобишь? – Мара вбежала в свою каморку под лестницей, в которой даже и ложа-то не было – не помещалось, девушка спала на полу, на циновке. Вот и сейчас невольница улеглась точно так же, как и всегда – на бок, подогнув ноги. И, даже успокоившись, долго не могла уснуть – все думала об услышанном. Напрасно ее считали дурой! Татарскую речь она давно уже понимала прекрасно, только не показывала, да и с кем было говорить по душам? С евнухами или с этими напыщенными гусынями – ханскими женами? Другие рабыни тоже не выказывали – и не вызывали – симпатии, во дворце каждый был за себя, предательство и интриги цвели пышным цветом даже среди слуг, иначе просто не выжить. Вот и Мара ни с кем не сошлась за два года позорного и унизительного рабства, никто не сказал ей ни одного доброго слова… Разве что слепая сказительница – старая Гаиде, так и та днем большей частью спала, похрапывая где-нибудь в закутке. Да, с Гаиде можно было поговорить… нет, не поговорить – послушать. Старуха много чего знала и прекрасно умела рассказывать – недаром когда-то считалась лучшей сказительницей.
Вздохнув, невольница перевернулась на другой бок и вздрогнула, услыхав чьи-то крадущиеся шаги. Словно кто-то замыслил худое и не хотел, чтобы его заметили. Девушка напряглась, привстала: ага, шаги затихли прямо перед завешивающей каморку циновкой. Что хочет эта неведомая ночная тень? Зачем явилась? Закусив губу, Мара сжала кулаки…
– Эй, проснись, дева, – негромко прошептали за циновкой. – Подвинься, говорю тебе, и пусти-ка меня к себе.
– Бабушка Гаиде? – узнав, удивленно промолвила рабыня.
– Тсс!!! – цыкнула старуха, едва уместившись в каморке, и, приложив палец к губам, зашептала: – Тихо, дева, тихо! Вот что скажу тебе: беги, немедленно беги отсюда. Через задний двор, мимо старого птичника – там нет никакой стражи.
– Бежать? – Мара непонимающе моргнула. – А что, в Сарае есть куда бежать?
– Даже если и некуда! Это лучше того, что тебя ждет, – пригвоздила сказительница. – Конечно, если ты хочешь, чтоб тебе выкололи глаза и отрезали язык – пожалуйста, оставайся.
– Глаза? Язык?! – с ужасом переспросила девушка. – За что меня так? Что я такого сделала?
– Слишком много узнала, хе-хе, – старуха зябко потерла ладони. – Либо кто-то думает, что могла узнать. Я все сказала, дальше – решай.
Сказительница выползла из каморки на коленях. Кряхтя, поднялась на ноги, шаркающие шаги ее вскоре затихли за углом.
Ей выколют глаза? Отрежут язык? А запросто! Здесь, в ханском дворце, еще и не такое проделывали… как с тем пареньком, которого сварили в котле! Спасибо бабушке Гаиде, предупредила.
Приняв решение, юная рабыня уже ни капли не сомневалась – да, бежать, хоть и некуда, и любой ее может выдать – ту все же есть хоть какой-то шанс, пусть даже очень маленький, здесь же – нет никакого. Стать слепой и немой куклой – ну уж нет! Хотя она и так кукла… как все невольники.
Скользнув во двор, девчонка взглянула на полную луну и, закусив губы, прокралась садом – не по широкой аллее, хорошо просматриваемой со стен стражниками, а по траве, за деревьями, чувствуя восхитительный запах роз… вдруг смешавшийся с другим, менее приятным, запахом помета домашней птицы.
Старый птичник. Колючие, царапающие кожу кусты, узкий проход, едва-едва протиснуться, а дальше, за птичником никакой стены вообще не было – там начинался город: стояли дома, высокие заборы, за углом, у мечети, журчал красивый фонтан.
Жадно напившись, беглянка уселась за деревьями – отдышаться да подумать – куда же дальше? Лучше всего, наверное, в гавань – попроситься на любой, уходящий куда угодно, корабль. Возьмут? Мара хмыкнула – конечно, возьмут. Она же вроде красивая… правда, отощала, но грудь хорошая, налитая – понравится любому кормчему или купцу. Возьмут! О какой-то девичьей чести речь сейчас не шла, давно уже не осталось никакой чести – у рабыни-то? У наложницы? Господи-и-и – за что такая судьба? Мара, наверное, давно б наложила на себя руки, кабы не знала – это самый страшный грех. Так еще на родине, во владимирской земле, говорил батюшка, отец Никодим. А еще говорил, что Господь велел терпеть, вот Мара и терпела, хоть иногда и казалось, что мочи вообще нет. И тогда невольница старалась не думать ни о чем, гнать из головы любые мысли, превратившись в живую куклу – без мозгов в рабстве живется легче. Поела, попила, сильно не избили – уже хорошо, а если еще за день ни тычка, ни пощечины – так это вообще повод для веселья. О, гнусная и грустная рабская жизнь. А вообще, наверное, очень многие люди любят быть куклами – притулиться к боярину, к князю – записаться в закупы, в рядовичи, даже в холопы – это из свободных-то! – лишь бы не самим, лишь бы кто-то другой за них отвечал. Сама Мара-Марфа раньше так вот и жила – с батюшкой-закупом, пока не налетели татары – не упас и боярин, порубили всех, усадьбу разграбили и сожгли, а ее – не одну, с другими девами да отроками – в полон угнали. Тут же сразу девичью честь и порушили… не у нее одной. Потом издевались, били, продали вот в Сарай, купил ханский управитель – и стала Мара куклой. А сейчас удивлялась – оказывается, не навсегда, оказывается – как это славно, самой все за себя решать, без чужого дяди! Сейчас, в эту душную ночь, с бархатно-черным, усыпанным желтыми звездами небом, Мара вдруг вновь ощутила вкус жизни, ощутила остро, как никогда. Сейчас она жила сама! Сама действовала, сама все решала – и от этого решения зависела ее жизнь. Ошибешься и… И от этого становилось сладко! Свобода, оказывается, и вправду пьянит, даже вот такая свобода. Ладно! Значит – в гавань. Теперь главное – не попасться на глаза ночной страже.
Обогнув мечеть, беглянка на миг замерла в тени минарета – слишком уж ярко светила в небе луна, а откуда-то из-за угла донеслись приглушенные голоса и смех. Стражники! Кому еще и быть-то?
– Э, Ахмет, наши тюфяки ничуть не хуже урусских! Есть у меня один знакомый пушкарь, он из бронзы льет – это самое лучшее, когда из бронзы.
– Почему, дядя Хасан? – Второй голос явно принадлежал молодому парню.
– А потому! Те, что из железных полос сварены иль отлиты из чугуна – рвутся иногда, разлетаются вместо выстрела на куски – губя всю обслугу. Иное дело – бронзовые, у тех сначала вздутие появляется – значит, пора ствол менять! О том всякий пушкарь знает.
– А-а-а…
Действительно – стражники. Трое. Один с седой бородой, видимо – старший, и два молодых, совсем еще юноши. Слушают старшего, аж в рот глядят. Это хорошо, что не по сторонам. Мара вжалась в стену.
Стражники, как назло, остановились на небольшой площади при мечети – совсем рядом! Все в одинаковых коротких кольчугах с зерцалами, в круглых небольших шлемах, при саблях, при бердышах. Постояли, поговорили… Ху-у-у… Ну, наконец-то ушли.
Девушка перевела дух и неожиданно для себя усмехнулась – надо же, ордынские пушкари не хуже русских! Русских…
«Так русские же здесь, в Сарае, они и Джелала-ад-Дина разбили, и Едигея помогли прогнать!» – ожгла огнем мысль.
Ну да, про них и хан со своими везирами говорил, да Мара особенно не вникала, потому как была тогда куклой – поняла только, что грозит русским ратникам большая опасность – хан их перессорить хочет, а потом поодиночке разбить. И гнать до самой Руси-матушки, вновь набегом пройтись!
Вот куда сейчас и надо-то. К своим, к русским людям! Только вот как их разыскать, где? Эх, надо было б раньше, во дворце-то, поинтересоваться, расспросить хоть кого-нибудь, словно бы невзначай – сумела бы, ведь не дура, но… куклой была, чего уж теперь говорить.
Значит, все равно – в гавань, там народищу много, там попробуй найди. И про русских узнать можно.
Девушка улыбнулась – понравилось ей думать да за себя все решать – и, подмигнув унылой ордынской луне, быстро зашагала к реке, к Волге.
Айдар-бека Азат заметил еще издали, когда возвращался из – стыдно сказать! – майхоны. Князь послал к майхонщику Федьке Утырку за фряжским вином, очень и очень вкусным. Так все говорили, но Азат-то вина не пил – разве правоверному можно? Только в военном походе или в лечебных целях – для поправки здоровья, заживления ран и всего такого прочего. Вот и нес отрок тяжелый кувшин без всякого любопытства – даже не тянуло попробовать – грех.
Старый дервиш, гремя веригами, просил на углу милостыню. Юноша остановился, протянул монетку:
– Помолись за меня, додо.
Морщинистое, цвета старой глины лицо дервиша вдруг озарила улыбка:
– В твоей душе расцветает волшебный цветок, славный юноша. Но в ней еще много зла. Победит ли добро – все от тебя зависит.
Кивнув страннику на прощание, Азат покачал головой – о чем говорил сейчас этот нищий старик? Добро, зло… К чему все это?

Ханский нукер, расслабленно вытянув ноги, сидел на мраморной скамеечке под каштанами, невдалеке от ворот выделенного урусам дворца. Здесь, на небольшой круглой площади, бил устроенный в форме морской раковины фонтан, тенистые деревья давали прохладу, а в двух расположенных одна напротив другой харчевнях уже собирались люди. Слышалась тихая музыка – харчевные музыканты пробовали свои дутары и флейты, грустная и щемящая мелодия вдруг сменилась веселой… Ай, шайтан! Это ж «Белая верблюдица»! Знакомый мотив.
Увидев Азата, Айдар-бек подал ему знак, чтоб сел рядом, что юноша и проделал, осторожно поставив на лавку кувшин.
– Да продлит Аллах твои дни, уважаемый… – начал было Азат, да запнулся, взглянув на нукера, под левым глазом которого расплывался радужный, огромных размеров, синяк. Страшно было и думать, кто мог его поставить!
– Слушай и запоминай, – не отвечая на приветствие, тихо промолвил телохранитель. – Сегодня ночью из ханского дворца сбежала одна молодая урусская рабыня, светловолосая, светлоокая, красивая, зовут – Мара.
Азат вздрогнул, услыхав имя. Мара! Так она сбежала?!
Айдар-бек вскинул глаза:
– Ты что дрожишь, парень?
– А? Да… нездоровится что-то, – Азат поспешно опустил глаза.
– Девчонка, несомненно, попытается укрыться у своих – урусов. Дойти до них она не должна!
– Мне ее убить? – тихо спросил подросток.
– Убить? Да, наверное, – кивнув, Айдар-бек неожиданно вздохнул, сплюнул и скривился. – А вообще, это слишком легкая для нее смерть! Лучше ее схватить да доставить к великому хану… Уж там мы с ней позабавимся, пожалеет, что на свет родилась, тварь! Скорее всего, так и будет – наши люди уже ищут ее везде и, я надеюсь, перехватят по дороге, может быть, даже вот здесь, у этого фонтана. Но! – нукер наставительно поднял вверх указательный палец. – Если эта гнусная рабыня вдруг все же проберется во двор, – Айдар-бек кивнул на предоставленный русским дворец, – там ее нам схватить будет весьма затруднительно. Вот тогда ты ее и убьешь, как – думай сам, ты ж в этом деле умелец. Помни! Она не должна встретиться с князьями! Не должна. Упустишь – ох, не завидую я тогда тебе, парень! Впрочем, все ж думаю, что мои люди схватят ее раньше. Все понял? Тогда пошел прочь. И будь наготове.
Встав, Азат молча поклонился и, прихватив кувшин, зашагал к воротам, не разбирая дороги. Мара! Именно так звали ту девушку, которая… Сердце юноши забилось так сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Мара… А может, это какая-нибудь другая невольница, просто имя одно и то же? Нет! Айдар-бек же сказал – светлоокая, светловолосая, красивая… Да-да! Красивая, очень.
Погрузившись в нахлынувшие неудержимым водопадом мысли, Азат едва не сбил с ног проходившего мимо мужчину в длинном суконном чекмене, чалме и с повязкой на правом глазу.
– Куда прешь, щенок?! – схватив парня за шиворот, заругался тот. – Поучить тебя уважать старших? Так вот – на, получай!
Одноглазый попытался пнуть юношу, да тот легко вывернулся и, ловко перехватив занесенную для удара ногу, дернул – незадачливый мужичонка с воплями шлепнулся на мостовую.
– Кувшином по голове получить хочешь? – нагнувшись, любезно осведомился Азат. – Нет? Тогда заткнись и иди своей дорогой.
– Сволочь! – дождавшись, когда юноша скрылся в воротах, злобно воскликнул одноглазый. – Ничего, мы еще встретимся, парень. Я тебя запомнил.
Вскочив на ноги, мужчина стряхнул с чекменя грязь и, оглянувшись по сторонам – вроде бы никто над ним не смеялся, – поспешно подошел к фонтану:
– Доброго вам здоровья, господин Айдар-бек, да продлит Аллах…
– Садись, Носрулло, – кивнув на лавку, телохранитель насмешливо скривился. – Чего это ты там валялся-то?
– Поскользнулся, – хмуро бросил одноглазый. – На старый инжир наступил.
Айдар-бек пристально взглянул на собеседника:
– Слушай внимательно, Носрулло. Возьмешь всех своих людей, сядете здесь, в обеих харчевнях… кого-то и сюда посади. Только смотрите мне, вино не пьянствовать и всякую дрянь не жевать!
– Да не беспокойтесь, – агент ухмыльнулся, скосив глаза на синяк под правым глазом нукера. – Сделаем все, как надо, первый раз, что ли? Кого ловим-то?
– Одну беглую рабыню. Да не смейся ты, лучше приметы запоминай.

По паре соглядатаев Носрулло разместил в харчевнях, строго-настрого наказав не пить и не жевать, одного посадил на лавочку у фонтана, сам же решил прогуливаться поодаль – для общего контроля за ситуацией. Самому лично за кем-то следить не позволяла слишком уж приметная внешность, но руководителем Носрулло был отменным: предусмотрительным, хитрым, умным, недаром его высоко ценили сменявшие друг друга везиры. И вот этот вот самый доверенный ханский нукер – повыше любого везира! – оценил тоже. Что ж – высокое доверие нужно оправдывать! Ах, если б не этот глаз.

Лично отдав кувшин «князю», Азат, конечно же, не мог успокоиться. Тем более никакого нового дела у него – как частенько случалось – сейчас не было, что пришлось весьма кстати. Юноша гнал от себя дурные мысли, вполне отдавая себе отчет, как именно поступят с беглой рабыней. Хотя, казалось бы, что ему до нее? Они и виделись-то один раз, случайно, мельком. Тем более невольница – уруска, а урусы – враги, не только враги Орды и великого хана, но и личные враги Азата, когда-то разрушившие его дом, убившие семью.
Усевшись на резную скамью, в тени платана, юноша со стоном обхватил руками голову: с одной стороны – очень хотелось помочь несчастной девчонке, с другой – она же была из стана кровных врагов! И что же делать-то? Что? Кто б подсказал?
– А никто не подскажет, не жди! Ты сам должен все для себя решить, сам сделать выбор.
Встрепенувшись, Азат вскинул глаза:
– Дервиш?! Как ты сюда попал?
– Я хожу, где хочу, юноша, – старик уселся на скамью, рядом, прислонив посох к платану. – Я – странник в бурной реке под названием Жизнь.
– Ты умеешь читать мысли, дервиш?
– Нет, я просто мудр и много чего повидал.
– Тогда, может быть, ты…
– Нет! Я уже сказал тебе: только ты сам.
Дервиш тихонько засмеялся, прикрыв глаза.
– Но… я не знаю, как быть! – Азат покусал губы. – Можно тебя кой о чем спросить, странник?
– Спрашивай, – кивнул старик. – Спрашивай, мой юный друг. Может быть, я и отвечу – но решение всегда принимать тебе.
– Можно ли прощать своих врагов? – юноша пристально взглянул на странника.
– Нужно! – не задумываясь, ответил тот. – Иначе все войны будут длиться до бесконечности.
– Но… я ненавижу урусов, они разрушили мой дом, убили моего отца!
Старик покивал:
– Я понимаю, они причинили тебе много горя. А кем был твой отец, мальчик?
– Сотником. О, он был славный воин.
– И часто ходил в набеги. Скольким урусским семьям он причинил горе? Скольких урусов убил?
– Думаю, что много… и многим…
– Тогда чего же ты хочешь в ответ? Ненависть порождает лишь ненависть. Или ты считаешь иначе?
Азат скрипнул зубами – над такими вопросами он еще не задумывался. Вот же мерзкий старик! И откуда он только взялся?
– Я же сказал тебе – я странник.
– Ты точно – колдун!
Дервиш поднялся с лавки и вдруг улыбнулся:
– На окраине, у старой майхоны, живет одна добрая женщина, молочница Рашида…
– При чем тут молочница?
– Думаю, скоро она тебе понадобится. Я рад, что заставил тебя задуматься. Вообще-то люди не любят думать, ты не один такой. Любят, чтоб все решали за них – тогда не они отвечают.
– Я решу.
Подросток опустил голову, а когда поднял, странника уже не было. Ушел.
Азат вскочил со скамьи:
– Эй, эй, дервиш, где ты? Я еще не все спросил.
Ответом был лишь легкий порыв ветра да порхание бабочки с крыльями пестрыми, как сама жизнь.

Она подкрепилась чечевичной похлебкой с луком, очень вкусной похлебкой – угостили в корчме рыбаки. Благополучно добравшись до гавани, Мара провела остаток ночи под старой лодкой, перевернутой, как видно, чтобы законопатить и просмолить, да так и – по каким-то причинам – брошенной и ныне рассохшейся и никому уже не нужной… как глупая кукольная жизнь.
С утра пригревало солнышко, беглянка даже осмелилась выкупаться, укрывшись за кустами, и выстирала свое рубище, быстро высохшее на солнце. А не такая уж она и страшная, эта старая коротенькая туника – в ханском дворце совсем-то уж в отрепьях не ходили… разве что только такие изгои, как Мара, да и то…
Ничего туника, из беленного на солнце холста, с забавной вышивкой, жаль только, рукава были коротковаты, и девушка, подумав, закатала их до локтей. Потом сплела из травы поясок, браслетики на руки, улыбнулась, посмотревшись в воду – ничего, еще поживем! Может, и к лучшему, что все так… Да, конечно же, к лучшему, хватит ханской игрушкой быть! Раз Господь послал испытание, так надо его выдержать с честью, что Мара и делала, надеясь на Бога. Теперь – к своим, потом, если все хорошо будет – в родные края. В обитель – куда же еще-то? Кто ж замуж возьмет… такую? Да в обители-то ведь неплохо – не бьют, кормят, да и не скучно – монашенок много. Правда, опять-таки тоже ничего от тебя самой не зависит, только от Господа.
Замуж… С неожиданной грустью Мара вдруг посмотрела вдаль, на плывущие по Волге суда. У нее и любви-то еще не было. А теперь что ж, какая любовь? Не случись набега, жила б у себя, сосватали бы… или на Ивана Купалу встретила б хорошего парня… красивого, доброго… такого, как давешний юноша с черными серьезными глазами и копной спутанных русых волос. Как он дрожал! И помог подняться… Ой! Он же видел ее нагой! И никакой скабрезности не сказал, не ущипнул даже! Интересно, этот славный юноша – кто? И что делал во дворце? Судя по одежке – а ее Мара рассмотреть успела – не из шибко знатных. Азат. Так он сказал. Забавное имя. Жаль, встретиться больше не доведется. Ой!
Девушка снова посмотрелась в реку: не слишком ли короток подол? Да нет, не слишком – ордынские знатные девки вообще шальвары носят, и пуп у них голый. Срамота! Да, оно, конечно, срамно… но ведь и красиво, притягательно как!
Ой, Господи! Мара поспешно перекрестилась, устыдясь собственных вольных мыслей, и тут же подумала – а чего их стыдиться-то? И впрямь мысли – вольные, так и хорошо, что не рабские, не кукольные.
Девушка вдруг почувствовала себя счастливой, такой, какой не чувствовала уже давным-давно. Яркое солнышко, синее высокое небо, прозрачная, ласково бьющая волнами у ног река. И она, в короткой тунике, свободная, как ветер! Словно и не было проклятого рабства, побоев и унижений да всякой прочей мерзости. Даст Бог, и не будет. К своим! Пробраться к своим, предупредить. Только вот как пробраться-то? Ее ведь наверняка ловят, как ловили бы любого беглого раба… даже еще пуще! Ходят по городским улицам тайные соглядатаи, стражники приглядываются ко всем девушкам – то стражам приятно, приказание выполняют с охоткой! Попробуй проскочи!
Мара уселась в траву, обхватив руками колени, сунула в рот сухую травинку, задумалась. Кого будут искать? Светлоглазую, с волосами светлыми… Ха! Да таких в Сарае пруд пруди! И служанки, и знатные дамы – полно и светлоглазых, и светловолосых – что, во дворец тащить каждую? Так умаешься таскать. Нет, не по этим приметам ловить будут… не только по приметам. Городская стража на беглых рабов натаскана, да еще специальные тайные люди есть, и любому жителю за поимку – награда. О том всем невольникам сразу же сообщают, чтоб и думать о побеге не могли. Рабов ловят всегда, мало кому убежать удается. Рабов ловят… Рабов! Значит, надо не быть рабыней! Не таиться по узеньким да кривым переулкам, а идти по людным улицам, с приветливой улыбкой, уверенно и свободно! Прочь рабский унылый взгляд и покорность – дерзость, вот что нужно сейчас. А потому – заплести косы, на голову – из ромашек да васильков венок, такой же – на шею, только поизящнее, потуже подпоясаться… Все! Посмотревшись в воду, Мара сама себе очень понравилась – и взгляд уверенный, и улыбка, и венки эти. Вот только жаль, ноги – босые. Надо было во дворце что-нибудь прихватить – не подумала. Ладно, придумаем что-нибудь.
Девушка шла к пристани вдоль реки, по песочку, махала рукой рыбачьим лодкам, смеялась – рыбаки тоже махали в ответ, даже не ругались, что распугивала рыбу. Так, с улыбкой, дошла до первой попавшейся корчмы, заглянула… На террасе расположились моряки… или речники – раз уж река здесь, не море… или рыбаки то были, а впрочем, какая разница? Приятные улыбчивые парни. Увидев девчонку, обернулись разом.
– Э, красавица! Садись с нами обедать!
Мара широко улыбнулась, ответила так же, по-татарски:
– А ведь и сяду!
– Вах, дева! Чего хочешь – ешь! Эй, корчмарь, вина неси, да.
Беглянка даже застеснялась:
– Да вино-то уж ладно.
– Для такой красавицы ничего не жаль!
Несмотря на похвальбу, кушали все чечевичную похлебку, заедая свежими лепешками и сыром.
– Ты откуда такая красивая?
– Эё Ашраф, хватит – дай девушке поесть.
– Мой отец – шорник. А я нынче купаться пошла, подружки отказались, так я одна – водичка хорошая, теплая.
– Эй, вах! Приходи с нами купаться. И подружек приводи, да!
– Ашраф, хватит деву смущать – сейчас в лоб получишь!
– Э, зачем в лоб, да? Просто предложил, а!
– Знаете, а у меня башмаки волнами унесло.
– Ха! Что ж ты не ловила-то, растеряша?
– Еще и на ракушку наступила… Как без башмаков пойду?
– Болит нога-то? Ах, давай посмотрю.
– Опять ты, Ашраф, за свое. Смотри, дождешься. А девушке мы башмаки найдем… Тебя как звать-то, краса?
– Ма… Марьям.
– Красивое имя! Мою дочку так звать.
– И мою старшую сестру – тоже!
– Ашраф, при чем тут твоя старшая сестра? Марьям башмаки надо! У корчемных бы и спросил.
– Ха! Да я ж мигом.
Простившись с парнями – есть и в Орде добрые люди! – Мара пошла в город уже в башмаках – пусть старые и немного жали – и с прихваченной на дворе корчмы дырявой корзинкой, чтоб видно было, что не шляется по улицам без всякого дела, а наоборот – девушка солидная, чья-то дочь, или даже любимая жена, или, уж по крайней мере, прислуга в зажиточном доме.
Беглянка не прошла и полсотни шагов, как ее окликнули:
– Э, красавица, куда идешь?
Мара напряженно обернулась, в любой момент готовая броситься в бегство куда глядят глаза. И тут же расслабленно улыбнулась, увидев позади странную повозку, запряженную в пару гнедых – длинную, шагов в десять, телегу с маленькими колесами и устроенными вдоль двумя широкими, обитыми красной материей, лавками, на которых сидела пара добротно одетых мужчин, как видно – купцов или приказчиков.
– Садись, милая, подвезу! – галантно предложил усатый возчик – смуглый, в красном тюрбане и бархатном, такого же цвета жилете.
– А… вы куда едете?
– А тебе куда надо?
– К русскому подворью, там есть одна лавка.
Возчик подкрутил усы:
– Как раз туда и еду, милая! Садись, даже если денег нет. Вообще до подворья два пула стоит.
Мара опустила глаза:
– Ой, а у меня и нету.
– Мы за тебя заплатим, красавица! – хором воскликнули приказчики.
– Хэ, вы слыхали? Они таки за нее заплатят! – язвительно усмехаясь, возчик покачал головой. – Старый Костадинос такую красу подвезет и за свой счет! Бесплатно. Садись, краса моя!
Заметив показавшихся из-за угла воинов с бердышами – явно стража! – девчонка быстро уселась в повозку, покатившую по мостовой довольно-таки быстро, правда, немилосердно трясло.
Стражники, конечно, заметили светловолосую девушку, мало того, оглянулись и проводили ее взглядами… даже помахали руками вслед. Ну, еще бы – они-то искали беглую рабыню, а не эту веселую хохотушку в ярком ромашковом венке.
– А что у вас за повозка такая? – поинтересовалась Мара, когда возчик остановился около украшенного красным шаром шеста и взял в телегу еще троих. – Ой, ой, вон еще такая же… только зеленая.
– Еще и синие есть, – тронув вожжи, обернулся возница. – Каждый цвет по своему пути ездит, людей за плату малую возит, кому куда надо. Сарай город не маленький, пешком не находишься.
– Славно как! – искренне восхитилась беглянка. – Это ж кто такое придумал?
– Хозяин наш, мессир Феруччи! Очень, я вам скажу, богатый и влиятельный человек, с ним даже сам хан считается… любой хан!
– И во многих городах такие повозки есть?
– Мы, краса моя, первые! Старая мечеть! – останавливая коней, громко объявил возница. – Следующая – базар Ак-Калы. Едем до Церкви Святого Георгия и обратно в гавань. Н-но, залетные! Па-ашли!

Одноглазый шпион Носрулло попил из фонтана в виде бегущих коней водички и, утерев губы, подумал, что напрасно так всматривается во всех попадавшихся на глаза дев. Устал уже! Кажется, каждая вторая – молодая, красивая и со светлыми волосами. На беглую рабыню, кстати, не походил никто. Беглянка таиться должна, дворами, закоулками пробираться, а не хохотать бесстыдно во все горло, как вот эта красуля с венком из васильков и ромашек. Корзинка еще при ней, а одежка не очень: понятно – небось служанка из какого-нибудь богатого дома. Эх, и почему у него, Носрулло, такой служанки нет? Что и говорить, Всевышний устроил мир чрезвычайно несправедливо – у одних все, у других – ничего, даже глаз – и тот вот всего один остался.
Смешливая девчонка тоже наклонилась к фонтану. Ах! И повезло же кому-то со служанками! А, может, она и не служанка – просто жена какого-нибудь бедняка или дочь.
Покачав головой, соглядатай совсем уж прошел было мимо, как вдруг нос к носу столкнулся с тем нахальным юнцом, что сбил его с ног у русского подворья и даже – собака! – не извинился.
Юнец тоже подошел к фонтану… и взял девку за руку! Та явно удивилась, вздрогнула. Интересно… А вдруг она – та самая беглая рабыня и есть, хоть и не похожа совершенно. Да почему ж не похожа? Вон, взгляд-то сейчас был – затравленный, испуганный, рабский! По такому-то взгляду беглого сразу отличишь – старый соглядатай Носрулло в таких делах опытный, хоть и один глаз, да лучше двух видит. Ай да девка, хитра! Хотя, может, это и не беглянка вовсе, но… Чуял! Чуял одноглазый шпион, что здесь что-то не так, тем более и наглому юнцу досадить хотелось.

Когда неведомо откуда взявшийся Азат – о ком совсем недавно думала! – схватил ее за руку, Мара испуганно дернулась и даже хотела бежать, скрыться, благо людей вокруг было предостаточно, попробуй еще поймай. Хотела, но не успела.
– Умоляю, выслушай меня, Мара, и поверь – я просто хочу тебе помочь, – тихо промолвил юноша. – Я знаю, ты сейчас идешь к своим землякам, русским – там тебя ждет засада. Не ходи! Тебя везде ищут.
– Но… – девушка моргнула. – Куда ж мне деваться?
Азат быстро оглянулся:
– Есть одно место… наверное.
– Наверное?
– Да. И другого у меня нет. Идем! Нет, едем.
Не выпуская из руки теплую ладонь Мары, Азат замахал вознице, заполненная людьми повозка которого только что подъехала к шесту с синим шаром:
– Эй, эй, подожди-ка! До старой майхоны доберемся?
– Садитесь. Но там вам еще придется пройти.
– Ничего, мы прогуляемся.
Мара и сама не знала, с чего б она вдруг поверила этому черноглазому парню, вовсе не похожему на татарина, разве только глазами. Может, потому, что Азат запал ей в душу еще с той встречи? Может быть.
– Удивительно, – спрыгнув с повозки, девушка улыбнулась своему спутнику и вдруг призналась:
– Я совсем недавно про тебя думала – и вот ты здесь, рядом.
Азат порозовел:
– И я… я тоже о тебе думал. Ты не смотри, что я молодо выгляжу, мне уже совсем скоро шестнадцать.
– Поди, врешь?
– Нет. Зачем мне тебе врать?
– Ладно, не обижайся, это я так, шучу.
– А ты веселая, – юноша как-то очень несмело, искоса, посмотрел на бывшую рабыню. – Вся какая-то гордая, сильная… и красивая, очень! Знаешь, такой ты мне нравишься больше, чем тогда… Ой…
Щеки парня стали совсем пунцовыми, хорошо хоть ушей не было видно под копной волос.
– Ты мне тоже понравился, – спокойно призналась Мара. – Иначе б я о тебе не вспоминала. Куда мы идем?
– Сейчас, соображу…
Азат замедлил шаг, внимательно осматривая округу, выглядевшую, надо сказать, весьма недружелюбно: густые колючие кусты, заросли крапивы и чертополоха, какие-то крытые прогнившей соломой хижины, развалившиеся дома – настоящие трущобы, махробат! Ну, где же еще и быть питейному заведению – майхоне?
– Эй, можно вас? – обратился Азат к какой-то согбенной, закутанной в серое покрывало женщине.
Та шарахнулась от него, словно шайтан от молитвы правоверного.
– Я ж спросить хотел только.
Женщина несмело остановилась, не разгибаясь и прошамкав неожиданно хриплым голосом:
– Чего тебе надо, парень?
– Где-то здесь должна проживать молочница, тетушка Рашида…
– Молочница? Как же, знаю. Идите за мной, провожу.
Воины напали на них почти сразу, здесь же, в трущобах, неожиданно выскочив из кустов. Девчонке сразу накинули на шею аркан, свалили с ног, связали. Та бешено сопротивлялась – кусалась, кричала, ругалась самыми гнусными словами, и замолкла, лишь только когда ее с силой пнули в бок.
А вот с мальчишкой пришлось бы повозиться… уж больно ловко он махнул своим кинжалом – ранил бы кого-нибудь или убил, да только старый шпион Носрулло тоже был не в осоке найден. Выпрямился, сбросив серое женское покрывало, ухмыльнулся:
– Брось кинжал и сдавайся, иначе я велю отрезать твоей подружке голову. Ну!
– Одноглазый! – затравленно сверкнул глазами Азат.
Носрулло довольно ухмыльнулся:
– Вижу, узнал, щенок.
И, обернувшись к воинам, добавил:
– Ну, что вы стоите? Вяжите и этого, да поскорей. Чую, ждет нас всех ханская награда! Что радуетесь? Судьбу свою благодарите: не попадись вы мне по пути, награда б ушла к другим.

Глава 12
Сарай-сити-тур

– К тебе какая-то женщина… г-господине, – Никита Купи Веник так и не научился говорить двойнику «князь».
– Женщина? В такой час? – обернулся сидевший у окна двойник.
Он опять любовался закатом – уж больно чудесны они здесь были: то алые, как цветущие маки, то пунцовые, фиолетовые, кроваво-красные, а то и золотые. Сегодня был как раз такой – золотой с оранжевыми отблесками. Ах, как светились редкие облака!
– Слуги доложили – женщина, какая – не сказали, – ватажник пожал плечами и хмыкнул. – Забыли, верно, узнать. По уму – наказать бы их за такое дело надо: гадай теперь, как встречать?
– Может, вообще не встречать? – осторожно заметил лжекнязь. – Больным, как давеча, сказаться?
– Думаешь, не с добром подослана? Ладно, разберемся, – Никита успокаивающе качнул головой. – А принять надобно, интересно узнать – чего ее среди ночи принесло? Эй, слуги! – выглянув в двери, гулко позвал ватажник. – Узнайте-ка, живо, что за гостья-то? Уже узнали?! Ну, молодцы, исправились. И кто же?
Услыхав ответ, старый разбойник в изумлении повернулся к Горшене:
– Госпожа Ай-Лили! Та певичка, о которой предупреждал князь Егор. Ее пастись надобно, как бы не догадалась, князь сказал – умна вельми дева. В гости звала – правильно ты не поехал, – так нынче решила заявиться сама! Ничего, близехонько не подпустим. Ты в кресло сядь, а ее вон туда, на лавку у дверей посадим. Что, готов?
Двойник поспешно застегнул парадную епанчу из сверкающей парчи. Купи Веник усмехнулся, кивнув на блестящий Горшенин наряд:
– Как князь-то Егор говорил? Главур… Глазур…
– Гламур! – подсказал двойник. – Гламурненько – так князь сказывал. Пусть войдет.
На этот раз танцовщица была одета куда более скромно, нежели во время выступлений: узкий и длинный, почти до пола, кафтан синего бархата, а поверх него просторный желтый, с красными вышитыми узорами, летник с разрезными, завязанными позади рукавами. А еще – золотистый – в талию – поясок, да на голове – высокая, со свисающим прозрачным покрывалом, шапка – бонна, подвязанная под подбородком красивыми шелковыми шнурками. Вполне приличный вид, ни дать ни взять – боярыня знатная!
– Не буду вокруг да около ходить, – сразу перешла к делу гостья, кратко поприветствовав «князя». – Хочу предупредить, Темюр-хан, возможно, догадался, кто вы на самом деле…
Никита Купи Веник при этих словах вздрогнул, а «князь» лишь повел плечом – знал давно, что Ай-Лили знала.
– Хан пригласил меня к себе, навязчиво пригласил, не по-доброму, и приказал к вам присмотреться. Так вот и спросил: он, мол, не он? – танцовщица нервно потеребила завязки. – Князь Егор мне не чужой человек, признаюсь, без него бы я не стала тем, кем стала. Поверьте, я хочу помочь! Просто предупреждаю… – Ай-Лили вдруг понизила голос почти до шепота: – Кроме меня, такое же поручение могли получить и иные. Здесь, на подворье, каждый татарский слуга – соглядатай.
– Ну, это нам известно, – пренебрегая субординацией – гостья все равно все знала, – кивнул ватажник.
– Благодарю вас, любезная госпожа, за предупреждение, – признательно произнес двойник. – Не беспокойтесь, мы все сладим, как надо.
Танцовщица поднялась с лавки:
– Будьте осторожней, паситесь! Хан замыслил предательство.
– Это мы поняли, – сказал лжекнязь.

Подвешенный к вороным коням узорчатый паланкин танцовщицы, покачиваясь, выехал за ворота подворья, чего не приметил никто, разумеется, кроме слуг – но пока те доложат, пока дойдет до великого хана. Оправдание у знаменитости местной имелось – сам же Темюр-хан и поручил ей выяснить все о «князе». В гости князь не приехал, так уж пришлось самой. Если гора не идет к Магомету…
Ввиду позднего времени обе расположенные напротив ворот харчевни уже закрылись, вокруг стояла глубокая тишина, иногда прерываемая лишь далеким собачьим лаем да пением цикад у фонтана. Там же, у фонтана, на мраморной лавочке, поджав под себя ноги и с головой накрывшись коротким дырявым плащом, прикорнул какой-то бездомный старик. Впрочем, нет, не такой уж он оказался и старый. И не спал – сквозь дырку в плаще внимательно следил за подворьем своим единственным оком.
Когда цокот копыт затих за углом, одноглазый тут же поднялся и негромко позвал выбежавшего из ворот человечка, кривобокого, невысокого роста и черного, как африканский негр – зиндж:
– Э, Арам. Не пробеги мимо.
– Офф!!! Доброй вам ночи, господин Носрулло.
При ближайшем рассмотрении кривобокий оказался вовсе не негром – и черен он был лишь пятнами. Трубочист!
– Пойдем-ка, Арам, вон туда, за фонтан…
– Да, господин. Вот, спешу сообщить о певичке Ай-Лили, о чем она говорила…
– Только о певичке? – отведя ветку, разочарованно произнес одноглазый. – Ну, она и так все доложит. А князь Джегор? О нем ты что-нибудь узнал?
– Клянусь Аллахом, стараюсь глаз не спускать! – трубочист истово затряс головой. – Так кто ж меня к нему подпустит? Только и могу, что по трубам подслушивать. Слышно хорошо, слава Аллаху! Вот и сейчас… Э-э, уважаемый господин Носрулло! – соглядатай вдруг хитро прищурился и погрозил пальцем. – Ай-Лили, танцовщица, не просто так приходила!
– Да знаю я, что не просто так.
– Она предупредить пришла, да! Я весь разговор слово в слово запомнил.
– Ну, ну, – озадаченно промолвил одноглазый. – Давай, Арам, говори!
С утра уже, за городом, у излучины, где стоял флот ушкуйников из Хлынова и ладьи заозерцев, начался раздрай. Нет, не в стане простых ватажников, а меж атаманами и князем Иваном Хряжским, вдруг явившимся к реке в сопровождении хорошо вооруженной дружины и пушек. Пушками и начали беседу, потопив для начала с пару десятков малых судов.
– Сволочи! – при этом ругался Хряжский. – Казну не по-хорошему поделить надумали? Все себе забрать да с честью вернуться? Врешь, не уйдешь! А ну-ка, парни, пали!
Бах!!!
Следующие выстрелы по большей части лишь подняли на воде брызги, никуда не попав – опомнившиеся ватажники живенько взялись за весла, отогнав суда на середину реки, где достать их ядрами было весьма сложно.
– От они, московиты! – ярились новгородские воеводы. – Знаем, знаем – московит, цто змея, кусаецца! Грят, атамана хлыновского убили. Ядром-от!
– Не, мужи, не ядром – стрелою.
– Знать, прицельно палили, падлы московские! Ужо им!
Разговор с соседней ладьи подхватили хлыновцы:
– Цто делать-то робятушки, а? Драться, видать, надоть.
– Погодим покуда драться-от. Князя Егория призовем – пущай он рассудит, решит.
– Да! Князь Егор – его слово все перевесит! Как скажет – тако и будет. Ух, суки московские – долго они еще палить будут? Па! Може, ладейки-от дале увести, да-а?
– Да не надобно, московит с пушкой, что татарин с кружкой – по усам течет, в рот-от не попадает! А к князю, на подворье, гонцов слать надобно. Прямо щас, скоренько!

Отзвуки отдаленной канонады достигли предоставленного заозерцам подворья, поначалу вызвав лишь легкое недоумение. Некоторые даже смотрели в небо – гроза громыхает, что ли? Да нет, небо чистым было.
– Все же поглядеть бы. Там, в той стороне, наши стоят, – спустившись с галереи во двор, сказал Никита Купи Веник. – Прошка, вели коня седлать, да дружина пущай собирается – съезжу, сам гляну, что там! Ой, не по нраву мне то громыхание, ой, не по нраву. Да! – вспомнив вдруг что-то важное, ватажник подозвал пробегавшего мимо десятника: – Онисиму-пушкарю скажи, пущай пушки да зелье готовит – авось пригодятся.
В этот момент ворвался в ворота расхристанный, на взмыленном коне, всадник, в котором старый пират тут же признал хлыновца и почуял что-то недоброе.
– Ой, господине! – увидев Никиту, ватажник соскочил с коня. – Там, у плеса-от, цто творицца-то! Московит, князюшка Хряжский, пушечным боем бьет! Битва, битва вот-вот загорицца – нехристям на радость, на погибель нам.
– Та-ак! – нехорошо прищурился Кривонос. – Посейчас поскачем!
– Там все Егория-князя ждут – его слова! И ешшо грят – мол, князь-то ненастояшшый!
– И кто ж такое сказал? – Купи Веник ощерился, словно цепной пес.
– Да слухи-то ходят.
– Ничо! – решительно махнув рукой, успокоил старый ватажник. – Сейчас выедет князь. Вместях и поедем, да! Эй, Прошка, беги, буди князя. – Обернувшись, ватажник посмотрел на седобородого пушкаря, на котором буквально не было лица: – А тебе, Онисим, чего?
– Г-господине… – дрожащим голосом протянул тот. – Зелье пушечное пропало – стрелять нечем.
– Зелье пропало?! – всплеснул руками Никита. – Что – все?! Его ж там было-то… сколь пудов?
– Ну, половина-то почитай, осталась, – пушкарь почесал голову. – А остального – нет! Слуги говорят, Арамка-трубочист около того амбара крутился, мешки грузил.
– А стража где была? Спали?
– В кусточках только что-от нашли. С горлами перерезанными.
Старый разбойник в сердцах выругался и сплюнул:
– Эко их – как курей. Рассупонились! Забыли, где сидим?
– Так молодые совсем отроки были.
– Тьфу! Молодые… – Купи Веник снова выругался и спросил: – Однако же зелье-то что – Арамка на рынок повез продавать?
– Незнамо куда, а вывезено.
И в этот момент грянул взрыв! Рвануло так, что с Никиты сбило шапку, а худосочного пушкаря вообще свалило с ног. В том месте дворца, где – на втором этаже – располагалась княжеская опочивальня, поднялся, на глазах расширяясь, столб клубящегося пламени и беловато-серого порохового дыма, полетели вокруг балки, кирпичи, доски… Вонь! Огонь! И грохот – страшный грохот!
– Князь… – запоздало протянул ватажник. – Эх, не уберегся, Горшеня!

Протащив Ай-Лили по двору, ханские нукеры грубо втолкнули ее в темницу. Смеялись:
– Посиди-ка, бесстыдница. Жди, жди лютой казни.
Захлопнулась дверь, и погасло солнце. Вот уж точно – темница. Лязгнул засов, кто-то кому-то что-то гулко сказал. Вот голоса затихли.
Рукавом вытерев с разбитой губы кровь, танцовщица, дрожа, уселась в углу, прислонившись спиной к стенке, и прикрыла очи. Не потому, что не хотела ничего видеть – не очень-то и было видно, темно – просто так лучше думалось. А подумать было о чем, и в первую очередь – как отсюда выбраться? Самой – ясно – никак, но ведь можно кого-то использовать… Нужно! Что-нибудь наболтать хану, как-то дать весть о себе на волю – может, соберутся толпой преданные поклонники – как тогда – разнесут дворец на кусочки! А еще… еще неплохо бы подать весть князю!
Подумав так, девушка радостно вскрикнула – ну, это ж сейчас самое простое! Она ж немного колдунья – а князь Егор умеет видеть то, чего не дано другим. Что ж, пусть видит. Пусть!

– Ну, что, пожалуй, к вечеру будем в стольном граде? – тронув поводья коня, Егор обернулся, дожидаясь соратников – конную тысячу царевны Айгиль и роту аркебузиров Онфимио. – Это для вас, Онфим, – к вечеру – конно-то мы б и к полудню успели.
– Не надо без нас, князь, – капитан аркебузиров (это звание Онфим получил как раз перед походом) поправил на голове полуоткрытый шлем-салад и прищурился. – У меня и стрелки, и арбалетчики, и пикинеры. И не забудьте про пушки – телеги тоже быстро не едут. Думаю, не стоит распылять силы – куда спешить?
– То так, – подогнав коня, князь спокойно поехал дальше, прямо по широкому ордынскому тракту, в замощенных местах чем-то напоминавшему знаменитые римские дороги. И там, и здесь – империя, а как империи без дорог? Телефона-телеграфа нет, только через гонцов связь. Да и товары, и то же войско – нет, без дорог нельзя.
Кстати, здесь, в Орде, в отличие от Российской Федерации, подрядчики на дорогах не особенно наживались – знали, головенка враз с плеч слетит! Воровали, конечно, пускали налево и камни, и песочек, и щебень – но не так чтоб очень уж нагло, меру свою знали. Опять же, в отличие от РФ.
Князь усмехнулся, и вдруг…
Что-то ударило в голову! Взрыв! Буйное, оранжево-кровавое пламя выхватило из тьмы напряженные лица ратников – Егор узнал Хряжского, Никиту Кривоноса, хлыновцев… Войска стояли друг против друга – русские против русских, с кем недавно делили все. Пушкари с обеих сторон уже поджигали фитили, жаждущими смерти жерлами смотрели на ратников пушки. В воздухе пахло гибелью… вот-вот, вот-вот начнется схватка! Между своими. Вот так. Хотя какие они друг другу свои – московиты хлыновцам да новгородцам враги давние, хуже татар, перессорить их – и стараться особо не надо. Вот кто-то и постарался, и Вожников сейчас хорошо видел – кто. Сидя на золотом троне, властелин Орды Темюр-хан радостно потирал руки, готовясь отдать приказ войску. Только еще немного выждать – пусть русские передерутся, а уж потом – ударить! Резко, кроваво и страшно.
И еще более кровавое действо было задумано в ханском дворце – Егор, как наяву, увидел кипящий котел… зловещие палаческие инструменты, аккуратно разложенные на широкой скамье, плети…

– Что с тобой, княже? – подскочил верный Федор. – Нездоровится?
– Все хорошо! – князь остановил коня, обернулся, подзывая всех воевод. – Не судьба нам пока вместе идти, – он посмотрел на Онфима. – Слишком медленно, а мне надо – как можно быстрей, птицею. Вы уж добирайтесь, а мы… Славный Гафур-мирза, мы с вами сейчас поскачем, как ветер!
Гафур-мирза – татарский минг-баши, тысячник, Вожников про себя звал его полковником – сдержанно поклонился:
– Вы здесь главный, великий князь!
Он вообще был очень сдержанный человек, этот красивый татарин лет тридцати пяти – высокий, с тщательно выбритым подбородком и холодным взглядом светло-серых глаз. Холоден, непреклонен, решителен – о, такой человек сможет добиться многого! Говорят, у Керимбердея он был простым ратником… хотя до того успел повоевать в Италии, Германии, Чехии… неужели – в рядах гуситского войска? Или, наоборот, против них бился? У царевича он не дослужился и до десятника, а как же – простолюдин! Лишь Айгиль вознесла Гафура, сделал минганом, мирзой – не за постельные дела (хотелось верить) – «полковника» воины искренне уважали.
Немного рубака и щеголь, в сверкающих латах изысканной миланской работы, с непокрытой, с копной соломенных волос головой – рыцарский шлем был привешен к седлу, – Гафур-мирза представлял собой тот тип кондотьера, которые лет через сто, в составе отрядов Кортеса и Писсаро, разнесут в клочья могучие индейские царства – империи ацтеков и инков. Конкистадор! Упрямый, умелый, расчетливый.
– Вышлите вперед разведку, Гафур, – скомандовал князь, бывший с конкистадором накоротке после позавчерашней попойки. – Пусть узнают, где стоят русские рати. Мы едем туда – и как можно быстрее.
– Слушаюсь, великий князь, – почтительно поклонился «полковник». – Предлагаю взять с собой пушки. Они ж у вас на повозках, а их, при нужде, можно поставить в квадрат, и тогда ни один конный отряд не сможет ничего сделать.
– Молодец, Гафур-мирза! – одобрительно воскликнул Вожников. – Сообразил здраво.
И в самом деле – дорога-то хорошая, кони добрые, чего б и не прихватить артиллерию – часть хотя бы.
Татарин скромно опустил глаза:
– Не моя придумка. Так делал Ян Жижка, враги не зря прозвали его – страшный слепец!
Ах, вон оно что! Ян Жижка! Егор спрятал улыбку – не-ет, ты не против гуситов сражался, Гафур, совсем не против.
«Языков» взяли быстро, так же быстро и разговорили – да те ничего и не скрывали. Подумаешь – про русских спросили. Да там они, на излучине, слышите – пушки? Говорят, урусы перессорились между собой из-за добычи. Так всегда и бывает, ага, особенно когда войско стоит без дела.

Всадники царевны Айгиль вылетели на излучину еще до полудня. Две рати, щетинясь копьями, стояли на заливном лугу друг против друга, реяли знамена, и разносились над рекой кличи:
– Москва! Москва!
– Кто на Бога и Великий Новгород?
Еще вот-вот – и снова заговорят пушки, а потом…
Князь Иван Хряжский остановил коня между ратями, дожидаясь, когда подъедут враги. Увидев Никиту Кривоноса, презрительно скривился – опять этот безродный черт! С таким говорить – себя только бесчестить. Нет, не будет переговоров, не будет! С кем и говорить-то?
– Вы все же решили биться, княже? – подъехав ближе, угрюмо спросил ватажник.
Московит лишь презрительно ухмыльнулся и бросил:
– А где же ваш князь Егор? Говорят, убили?
– Тяжело ранили.
– А еще говорят, будто он и не князь вовсе! Самозванец, а?
– Наш князь самозванец? – В голосе Никита Кривоноса взыграла ненависть, до такой степени, что, казалось, вот-вот, и он ударит в лицо этого глупого и заносчивого князька!
– Самозванец! Скорее всего, так.
– Ах, так? Ладно… поглядим.
Переговорщики еще не успели разъехаться, когда с двух сторон, от двух ратей к ним поскакали гонцы.
Что такое? Что еще случилось?
– Никита, там чужие!
– Татары, батюшка-князь!
Оба – и князь, и ватажник – обернулись, увидев скачущих наметом всадников в сверкающих латах. Всадники быстро приближались, правда, сабель пока не вытаскивали, не метали стрелы.
– Их хан Темюр послал? – спросил сам себя Хряжский. – Зачем только?
Всадники вдруг застыли как вкопанные, не доскакав до середины луга. Один из них, по всей видимости, главный, выехал вперед на белом коне и, не особенно торопясь, направился к спорщикам. Широкоплечий, статный, в черном, с серебром, панцире, в дорогом плаще алого, бьющего по глазам, шелка, с непокрытой головой. Не-ет, это не простолюдин – ишь как восседает! Кто ж такой-то?
– Князь Егор!!! – узнав, вдруг ахнул Никита Купи Веник.
Ахнул и, забыв про все, бросился навстречу Вожникову.
– А, мой верный Никита! – Егор рассмеялся в седле. – Давай, зови сюда всех воевод, а я пока с Хряжским побеседую – это ведь он там красуется?
– Он, он, собака злая! – Старый ватажник не скрывал радостных слез. – Я позову, позову, княже!
– Давай.
«Князь Егор…» – прошелестело в обеих ратях.
Князь Егор жив, вот он! Ужо теперь наведет порядок, и… Может, и сечи не будет? Заозерский князь умом да мудростью славится.
– Здоров будь, князь Иван, – подъехав, Вожников спокойно, словно бы ничего тут вокруг такого не происходило, кивнул московиту. – Это хорошо, что уже войско собрал.
– А говорили – ты ранен.
– Врут! – Егор улыбнулся, подождал отставших воевод и обратился к ним: – Вот что, други, Темюр-хан предал нас, возжелал перессорить да, пооодиночке разбив, ринуться, как когда-то Едигей, в набег на Русь-матушку, от чего нам всем – и московитам, и новгородцам, и заозерцам – хорошо не будет, особенно если войска свои здесь положим. Так что, князь Иван, будем и дальше потакать коварному ворогу?
– А че я-то? – выпучив глаза, князь Хряжский по-детски обиженно повел могучим плечом. – Я – ничо. Я – как все. Ты ж у нас старшой – вот и командуй.
– Затем и явился, – хмыкнул заозерский властелин. – Вас, между прочим, татары уже окружают. Значит, ты, князь Иван, давай, по левую руку от града пройдись, полк левой руки ханский разгроми да ворвись в их лагерь – там еще серебришка да злата с крымского похода осталось. Все твое, все меж людьми своими поделишь, а у других… другая добыча будет.
– От это славно! – не скрывал радости князь Иван. – Всегда знал, что ты, Егорий, мудр зело! Так я поеду, ага?
– Удачи!
Хряжский ускакал было, но тут же явился обратно, кивнул на Гафурову рать:
– А эти-то, князь, кто такие? Никак татары?
– Это мои татары, – усмехнулся Егор. – Точней, одной знакомой женщины. Очень хорошей знакомой.
– А-а-а, ну раз так…
Умчался Хряжский. Дернулись, тронулись московские рати – предателей Темюр-хана громить пошли. А чего они злое умыслили? Наказать надобно – так только справедливо будет. Да и серебришко со златом пригодится вполне.
Хлыновцев и новгородцев, придав им для усиления часть людей Гафура-мирзы, Вожников отправил против полка правой руки Темюр-хана, а свою заозерскую дружину – на окраину, на подворье.
– Ты там, Никита, за старшего. Действуй. Да! Там мои ребята еще должны подойти – аркебузиры – так смотрите, друг друга не перебейте. Они, если что, вперед гонца пошлют.
Ватажник скосил глаза:
– Какие-какие бузиры?
– Арке… бузиры. Короче, стрелки. Ну, Бог в помощь, Никита.
– А ты, княже, как?
– А мы тут с Федором да Гафуром с отрядцем во дворец прокатимся. Есть там еще дела. – Князь неожиданно усмехнулся. – Тем более, пленники говорили – тут маршрутки уже вовсю ходят. Молодец синьор Феруччи, даром времени не теряет, работает Сарай-сити-тур!

На заднем дворе ханского дворца, за садом, у старого птичника, горел большой костер, кипела в огромном котле водица. У котла, на помосте, стояли, заботливо поддерживаемые до поры верным ханским нукером Айдаром, привязанные спина к спине Азат и Мара. Так хан решил, чтоб казнить их вместе. Раз уж этот глупый мальчишка, Азат, беглой невольнице помогал.
Пылал, пылал костер – стоять рядом жарко! – кипела вода, булькала. Айдар-бек нетерпеливо посматривал на своего господина – давно пора бы уж знак подать, а то сам тут от жары сваришься. Сварить эту парочку да приступить скоренько к другой, куда более длительной и изысканной забаве: Темюр-хан вовсе не простил танцовщице ни своевольства, ни – самое главное – влияния на народ. Помнил хан, помнил, как летели во дворце стекла! Ныне зачинщики уже выявлены, схвачены да ждут казни. Пусть ждут – сперва эту казнить, казнить люто – медленно содрать с живой кожу да набить соломой – сделать чучело. Знаменитая танцовщица Ай-Лили всегда при хане будет, можно перед гостями хвастать! Почему нет? И у иранских властителей такие шутки в ходу, и в Мавераннахре. Чем он, великий Темюр-хан, хуже? И пусть подданные – подлая чернь! – боятся, пусть дрожат, пусть свое место знают – у ханских подошв. Ишь, чего удумали – стекла бить.
Ай-Лили уже привели, раздели, привязали к помосту. По ханскому указу, палач несколько раз по спине строптивой танцовщицы прошелся плетью – разорвал кожу в клочья. Ага, не выдержала девка, вскрикнула. Подожди, еще не так закричишь…
Сидя на вынесенном во двор золоченом троне в ослепительно-белой чалме, хан улыбнулся, махнул рукой – пора. Пока тут казнь, верные полководцы расправятся с урусами, преподнесут победу на блюде. Да чего им и делать-то, когда сам хан – мудростью своей – уже все устроил.
Тягуче запела зурна. Зарокотали барабаны. Исходящий потом Айдар-бек с облегчением вздохнул – ну, наконец-то!
– Ты только не бойся, – разбитыми в кровь губами зашептал Азат. – Это быстро и, наверное, не больно – раз, и все…
Мара улыбнулась:
– Я и не боюсь, ведь мы с тобой – вместе. Наверное, и на том свете вместе будем, а?
– Думаю, да. Ведь не может же так быть, чтоб не вместе, ведь мы же…
Айдар-бек ухватил обоих за плечи, развернул… И стальная хватка его вдруг ослабла, мало того, сам нукер полетел с помоста вниз головой, словно его кто-то сшиб. И в самом деле сшиб! Азат мог бы поклясться, что слышал сейчас свист… так свистят короткие арбалетные стрелы!
Все вокруг заволновались, заоглядывались непонимающе – что, что такое?
Следующая стрела – тут же – пробила горло самому великому хану! Он так и остался сидеть на троне, пригвожденный к высокой спинке короткой стальной стрелой. Только жизнь быстро вытекала из него вместе с кровью.
Бухх!!!
Ударила пушка!
Азат удивленно моргнул, глядя, как разметало в щепки ворота, и сквозь сизый пороховой дым ворвались во двор всадники в сверкающих латах… А с крыши, улыбаясь, спрыгнул… князь Егор и еще двое воинов!
Настоящий князь, не тот – отрок это сразу почуял. С арбалетом в руках, вполне довольный. Враг! Бывший враг… а вот сейчас…
– Выходит, дервиш-то был прав, Мара, – шепотом промолвил Азат.
– Какой еще дервиш? Ой, глянь, что творится-то! Похоже, нас с тобой варить сегодня не будут.

Напрасно князь Егор предполагал, что с ликвидацией «осиного гнезда» – Темюр-хана и его ставки – все закончится. О, нет, большой отряд ордынцев, численностью до пяти тысяч сабель, неожиданно контратаковал и, прорвав ряды московского войска, вырвался на степной простор. Он мог натворить немало бед, этот отряд, тем более под командованием бесстрашного и решительного полководца – Ибрагим-бека.
– Думаю, они ударят по городу, – выслушав гонцов, настороженно промолвил князь. – Эх, жаль, нет стен – это плохо.
И впрямь, самым разумным сейчас было бы встретить Ибрагим-бека в степи и не пустить в столицу, не дать ворваться на улицы – потом попробуй, выгони!
«Полковник» Гафур-мирза согласно кивнул:
– Так и надо сделать. Предлагаю взять с собой пушки.
– И пехотные каре! – улыбнулся Егор.
Как раз очень вовремя подошла генуэзская пехота Онфимио. Аркебузиры, арбалетчики, пикинеры… Князь еще прихватил с собой своих заозерцев.
Оранжевое солнце садилось за синей грядой утесов, падало в степь, плавя закатом травы. Темно-голубой короткий вечер быстро перешел в бархатно-звездную ночь с серебристой луной, и расположившийся в дюжине перестрелов от города – у тракта Великого шелкового пути – Вожников устало повел плечами: как он и предполагал, Ибрагим-бек не успел перегруппировать силы и напасть сразу, вечером. Его пять тысяч следовало ждать утром, скорее всего – очень рано, если, конечно, они захотят прорваться в город.
– Захотят, – поглядывая на пламя горящих в степи костров, ухмыльнулся Гафур-мирза. – Куда им еще деться-то? В Хорезм? Так там эмир Едигей с Джелал-ад-Дином.
«Если те еще живы», – кивнув, подумал Егор, вспомнив Яндыза и Дану.
Эти двое друг друга стоят, так что ежели Едигей с Джелал-ад-Дином все еще живы – так это весьма ненадолго.
Жарко горели костры, перекрикивались часовые, а периодически выскакивающие из ночи всадники приносили важные вести.
Передовой разъезд Ибрагим-бека уже рядом! Стоят, считают костры… Вожников улыбнулся – пускай считают: там, где костров меньше всего – там засада.
– Думаете, пойдут в атаку сейчас?
– Нет. Побоятся. Это только птицам в небе степь кажется ровной, а там овраги, заросли, камни. Лошади поломают ноги, поранят копыта. – Гафур-мирза посмотрел в небо. – Нет, Ибрагим-бек выступит утром, как только начнет светать. И ударит он очень быстро, стремительно.
– Ничего, – покусал губы князь. – Нам есть чем его остановить.

Утром, едва забрезжил рассвет, туча всадников возникла в бескрайней степи, словно бы ниоткуда. Взявшись в галоп, они помчались на потухшие костры… там их и встретила генуэзская пехота.
Ибрагим-бек всегда воевал с русскими, и редко – с кем другим. Он прекрасно знал – у пеших против конных мало шансов! Всадники налетят молнией, обрушив град стрел, а дальше в ход пойдут арканы… Всегда было так, так будет и нынче.
– Вперед, мои храбрые воины! – Бек, загнав коня на утес, махнул рукой.
Тотчас затрубила труба, ударили боевые барабаны, и туча всадников, неуловимых, как духи степи, гортанно крича и пуская стрелы, помчалась на строй пеших ратников…
– Щиты! – быстро приказал князь с полного одобрения Онфимио.
Встали, словно выросли из земли, большие щиты-павезы, приняли на себя стрелы.
– Стройся! – послав вестников, продолжал командовать князь. – В каре. Пора уже!
– Пора, – согласно кивнув, капитан Онфимио, взявший на себя командование правым флангом, побежал к своим.
Центр оставался на князе, а левого фланга не было вовсе… то есть не было там никакой пехоты, а была конница, разящая конница Гафура-мирзы, у которого и кроме конницы еще кое-что имелось.
Не прошло и пары минут, как казавшиеся беззащитными пехотинцы построились в квадраты – каре. В середине одного такого квадрата встал и сам князь, посреди стрелков, аркебузиров, сигнальщиков.
Вот уже показались вдали воины Ибрагим-бека! И снова полетели тучи стрел.
– Щиты вверх! Барабанщики – сигналь!
Дробью грянули барабаны – тра-та-та! Взвился на высоком шесте ярко-синий вымпел.
– Арбалетчики… залп!
Снова барабаны – только уже иначе, коротко – тра-та! К синему вымпелу добавился желтый. Сигналы для всех двадцати каре.
Снова дробь.
– Щиты вверх! Арбалетчики – заряжай, лучники – залп! Аркебузирам – готовность номер один!
Всадники бека, те, кто уцелел после града арбалетных стрел – а таких еще оставалось порядочно, – выхватив арканы и сабли, с дикими воплями погнали коней на каре!
Пикинеры спокойно взяли их в пики. Каре ощетинились со всех сторон, словно исполинские ежи, и неотвратимо ползли, сближаясь друг с другом и отрезая басмачам (так Егор называл врагов) пути отхода.
– Сигнал!
Барабанщики разом вскинули палочки – тра-та-та-та!
Полетел в небо красный вымпел. Грянул аркебузный залп! Бабах!!! Посбивало с коней почти четверть нападавших.
Еще залп – арбалетный, затем лучники…
– Сигнал, парни, сигнал!
Вожников невольно залюбовался барабанщиками – как они шли! Печатая шаг, как на параде! Все юные, серьезные, в сверкающих панцирях и разрезных красно-желтых буфах, у каждого на боку короткий палаш в ножнах. Не это их орудие – барабан!
«Пионеры!» – улыбнулся Егор, вдруг вспомнив рассказ или небольшую повесть Владислава Крапивина, которую читал еще в детстве. «Барабанщики встречали солнце» – так она, кажется, называлась… или не так, но суть-то именно в этом! Вот оно, солнце-то! Взошло наконец. Господи, еще так мало времени прошло с момента начала битвы…
Князь внимательно осмотрелся, насколько смог. Ну, пожалуй, пора. Хватит терять своих – татарские стрелы тоже зря не летали, попадали и меж щитов, находили жертвы. Вот один барабанщик споткнулся, схватившись за ногу – вражья стрела угодила парню в бедро, пронзила насквозь кость. Жуткая боль, понятно. Санитары живо подхватили юношу – не бросать же, их так и тащили внутри каре, раненых, благо недолго уже осталось.
– Барабань! – отдал приказ Егор.
Тра-та-та! Тра-та-та! – совсем по-иному. И черный вымпел – предвестник смерти. Смерти врагов, чьей же еще-то?
Три коробки-каре запнулись… поддались… пропуская мимо себя радостно кричащих всадников. Еще б тем не радоваться – спаслись, вырвались, теперь уж не поймаешь. А сил-то еще много, сабель еще не на один рейд хватит!
Так думал Ибрагим-бек, радуясь вместе со всеми – ушли. Теперь зализать раны и снова – в набег! Город будет взят, рано или поздно. Пусть пока мало воинов, но они появятся, обязательно появятся, ведь костяк войска сохранен – вот он! Грозные, не ведающие жалости к врагам, воины. Орлы! Барсы!
– Бек, там, впереди, обоз! Всякое добро, раненые. Неужто пропустим?
– Не пропустим! Вперед!
Хищно ухмыляясь, Ибрагим-бек выхватил саблю и лично повел своих воинов в лихую атаку. Пела под копытами коней степь, сияло на клинках солнце. И сердце старого воина радовалось будущей сече, предвкушая скорую гибель врагов. Ну, вот еще чуть-чуть… совсем немного осталось. Пора слать стрелы, жаль, их мало осталось в колчанах – растратили. Что ж, придется обойтись без стрел. Ничего! Хороши и сабли.
Чу! Что такое?
Ибрагим-бек глазам своим не поверил, увидев вместо обоза… крепости! Несколько крепостей. Ах. Сволочи, они просто составили телеги и…
Ахнул пушечный залп, сделав из всадников и их коней одно кровавое месиво. Картечь – придумка Егора. Затем вякнули пушки помельче, пушчонки, пушечки – ручницы, гаковницы, кулеврины…
– О, Аллах, – падая в смерть, Ибрагим-бек погрозил кулаком небу. – Зачем ты допустил это? Зачем допустил… зачем?..

Поправив перед зеркалом сборки роскошного – серебристого шелка – халата с маленькими золотыми пуговицами, великая царица Айгиль – Владычица Всея Орды – обернулась к вошедшему и, как всегда, грохнула смехом:
– А я-то думаю – кто там сапожищами так стучит?
– Неправда твоя, царица, я тихонько вошел, – тут же оправдался Егор. – Что хотела-то?
– Поговорить, – девушка сверкнула глазами.
Вожников непритворно вздохнул: ах, ну до чего ж красива! И сама – что характерно – это прекрасно знает.
– Что, и вина не выпьем?
– Выпьем, но позже. Сначала – дело.
– Ну, вот, – развел руками князь. – Вечно у тебя какие-то дела, нет бы просто так в гости позвать – уезжаю ведь скоро, не век же в Орде торчать – пора и домой наконец!
Девчонка – у Егора язык не поворачивался всерьез называть Айгиль «великой царицей и повелительницей Орды» – уселась в обитое бархатом креслице и хитро прищурилась:
– Я про ваши разноцветные – на паях с синьором Феруччи – повозки спросить хотела.
А, вот оно что!
– Ну, спроси.
– Четверть-то уступите, а? – просяще промолвила Айгиль. – Всего-то четверть. Я ж все-таки владычица Великой Орды, ханша, тем более – твой самый верный вассал! Ну, четверть… это ведь не треть!
– Уговорила, красноречивая. – Вожников и так уже думал, что кое-чем с юной ханшей нужно поделиться. – Владей! Я синьору Феруччи скажу. Думаю, он только рад будет.
– Рад, что не треть попросила?
– Догадливая. Но ты все-таки не обижай старика, с банкирами дружить надо.
Айгиль усмехнулась:
– Я знаю.
– И вот еще что присоветую. Что это за, прости Господи, название такое – Орда? Надо – Золотая Орда, так красивше, да и вполне в местных традициях – любите вы подобный гламурчик: площадь Золотых Ослов, таверна «Золотой Единорог» и все такое прочее.
– «Золотой Единорог», между прочим – в Кафе.
– А ты там была, что ли?
– Я много где была…
Девушка опустила ресницы – пушистые, мягкие. Не до конца застегнутый халат – видать, спешила или не обратила внимания – распахнулся, обнажив нежную шейку и часть груди…
Встав, Егор подошел ближе, обнял Айгиль за плечи, не удержался, чмокнул в шейку. Девушка поддалась было, но тут же погрозила пальцем:
– Эй, эй, князь! Я все ж теперь – царица, а ты, между прочим – женат, забыл? Супруга-то, поди, заждалась. Тем более, беременная. Так к ней и поезжай.
Сказала вроде бы шутя – а как задела! Вот ведь – умна. Что ж, и нечего мачо из себя строить. И в самом деле, пора домой…

Как раз к возвращению с победой супруга Елена родила мальчика, названного в честь ее батюшки Михаилом. Михаил Егорович, стало быть… будущий великий князь и владетель. Похож пока был больше на маму – такой же светловолосый, неуемный: реветь примется, так хоть из опочивальни беги! Хорошо хоть есть всякие кормилицы, бабки.
«Ах, милый супруг мой», – ворковала вечерами княгинюшка, после родов еще больше похорошевшая, да так, что Вожников и думать забыл про Айгиль, Ай-Лили и прочих… Даже и не вспоминал… лишь так, иногда, в узком кругу – с Никитой Кривоносом, Федором… Горшеня, кстати, выздоровел. Вспоминая, выпивал за здоровье дев чарочку медовухи, искренне желая им всего самого-самого. А что, плохие девы, что ли? Да и сам-то… хорош гусь – права Айгиль в чем-то.

Запах жареных каштанов плыл над вечерним городом, над харчевнями, мечетями и дворцами, запутывался в минаретах и меж куполами православных церквей, змейкой обвивался вокруг шпиля костела Святого Марка.
Жуя жареные каштаны, купленные тут же, у разносчика, на лавочке у фонтана сидели двое – Азат и Мара. Болтали о чем-то, смеялись, глазели на прохожих, собравшихся вокруг акробатов и фокусника, что глотал тут же, на площади, огонь.
– Слушай, Азат, а это он взаправду – огонь-то?
– Конечно, взаправду!
– Да ну тебя, врешь ведь.
– Не холодно тебе, милая? Может, пойдем уже к тетушке Рашиде? Мне-то завтра подниматься раненько – царица на службу ждет.
– Хочешь – пойдем, – девушка улыбнулась, поправив поясок, стягивающий красивый, в складках, азям, украшенный серебряными пуговицами и бахромой. – А лучше – поедем. Синяя повозка, на остановке после старой мечети выходим. Вон и повозка как раз, почему-то у них все возницы – греки. Ну, так пойдем?
– Нет, нет, – улыбнулся Азат. – Я – как ты. Давай еще посидим, раз ты хочешь.
– А я, как ты! Ну, давай, кто кого переспорит?
Старый дервиш стоял позади юной пары, под старым платаном с раскидистой кроной и серебристым стволом, и, улыбаясь, смотрел на влюбленных, но, как только Азат вдруг повернул голову, быстро ушел.
– Дервиш! – юноша вскочил с лавки. – Помнишь, Мара, я тебе про него рассказывал? Сейчас я его позову…
Азат побежал следом за казавшейся бесплотной фигурой, быстро исчезнувшей, словно степной ветер, напоенный горьким запахом трав.
– Эй, дедушка! Додо! Подожди, эй!
Все напрасно. Исчез дервиш, и юноша вернулся:
– Не догнал.
– А что б ты ему сказал, если б догнал? – негромко спросила Мара.
– Поблагодарил бы, от нас с тобой поблагодарил.
Порыв ветра подхватил с мостовой листья, закружил, погнал меж деревьями – наступала осень, но пока еще было тепло. Все так же вертелись и прыгали акробаты, и фокусник все так же глотал свой огонь. Вновь подбежал торговец каштанами, Азат купил еще… потом подозвал мальчишку-водоноса. Потом хлопнул себя по лбу:
– Чуть не забыл! Завтра на старом базаре выступает знаменитая Ай-Лили! Мы с тобой приглашены ею лично.
– Вот славно-то! Что же ты молчал?!
– Завтра, как приду из дворца, так сразу и пойдем. Идти долго.
– Это в какой-нибудь деревне идти долго, – расхохоталась Мара. – А здесь – ехать. Красные повозки, остановка – «Старый Базар». Интересно, у них тоже все возчики – греки?